— Слушаюсь, — и санитар побежал за фельдшером, а я потянулся за листом назначений, находящимся в специальной ячейке на спинке кровати.
Всё правильно, конкретно этому бойцу я нейролептики не отменял. Он был очень плох, симптоматика никак не хотела уходить, и я всё больше склонялся к мысли, что парень не выживет. Но пытался вытащить, или хотя бы облегчить его уход. Так почему прекратили действовать лекарства?
— Денис Викторович, — ко мне подскочил бледный Ларин. — Что случилось?
— Почему рядовой Рябинин укусил курсанта Довлатова? — прямо спросил я фельдшера, глядя ему прямо в глаза.
— Я не…
— Кто позволил себе отменить мои назначения? — мой голос приобрёл вкрадчивость демона перекрёстка. — Почему ты не ввёл Рябинину нейролептики?
— Он был сильно загружен, — пробормотал фельдшер. — К тому же уже сутки не проявлял агрессии, и я решил…
— Кто тебе позволил решать, не посоветовавшись со мной? — зло процедил я, чувствуя, что начинаю звереть. — Ты понимаешь, идиот, что не просто усугубил его состояние, но мы ещё и синдром отмены вдобавок ко всему получили!
— Я не…
— Ларин, запомни, если он уйдёт, я тебя прикрывать не буду, — сказал я, непроизвольно переводя взгляд на змею. Как бы это ни выглядело странным, но змея молчала, не проявляя активности и не сигнализируя, что здесь кто-то умирает. Может быть, пронесло?
И тут Рябинин выгнулся на кровати так, что фиксирующие путы натянулись и начали рваться. Он застонал, словно испытывал сильную боль.
— Что это с ним? — Мазгамон забыл об укушенной руке и подошёл поближе, выглядывая из-за моего плеча. — Что это его гнёт, как будто…
— Как будто у него опистотонус при столбняке, — простонал я, бросаясь к кровати и останавливаясь рядом, не в состоянии объяснить даже самому себе, что с несчастным Рябининым происходит. — Но этого не может быть! Или может? Ларин! Он недавно никаких ранений даже мелких не получал?
— Нет, — замотал головой бледный фельдшер, а Рябинин в это время упал на кровать и только что напряжённые до предела мышцы начали расслабляться прямо на глазах. Что за…
Я всунул в уши оливы фонендоскопа и принялся слушать сердце. Пульс после такого гипертонуса мог показывать погоду, а мне нужно было выяснить: наш Рябинин ещё жив, или уже не очень? Небольшая тахикардия, но ничего слишком серьёзного. Я нахмурился, поднял руки, чтобы вытащить оливы из ушей и наткнулся на растерянный, но вполне осмысленный взгляд Рябинина.
— Где я? — прохрипел парень, попытался поднять руку, но не смог, и недоумённо уставился на путы.
— Ты меня слышишь? — я щёлкнул пальцами у него перед лицом, возвращая к себе внимание. Он кивнул, и тогда я показал три пальца. — Отлично. Рядовой, сколько пальцев видишь?
— Три, — он говорил хрипло, словно у него был ларингит. — Что происходит?
— Хотелось бы мне зна… — я не договорил, потому что увидел каплю запёкшейся крови в уголке его губ, и что-то мне говорило, что это была не его кровь. — Мазгамон, — прошептал я, поворачиваясь к демону. — А ну, пойдём.
— Куда? — Мазгамон попытался вырваться, но я держал его крепко, волоча в сторону перевязочной.
— Перевязку делать, — процедил я, впихивая его в крохотную комнатку. — Ты же просил рану тебе обработать.
Не слушая бормотания демона, я вымыл руки, натянул перчатки и открыл стол. В почкообразный лоток полетели: скальпель, пара зажимов, набор для шитья и салфетки. Закрыв стол, я повернулся к сидевшему на кушетке Мазгамону и улыбнулся ему улыбкой голодной акулы.
— Руку давай. Где там твоё боевое ранение? — ногой придвинув к себе стул, сел перед ним, подвинув к себе поближе манипуляционный столик. И взял в руку скальпель.
Мазгамон скосил глаза на скальпель, потом посмотрел мне в глаза.
— Ну что ты начинаешь, Фурсамион? — прошептал он. — Я уже немного подлечился, ты же был занят…
— Руку! — рявкнул я, схватил его конечность, и развернул, глядя на почти нетронутую кожу. — Ты… — я медленно выдохнул, чтобы не прирезать его этим злополучным скальпелем. — Идиот!
— А что мне терпеть предлагаешь? А если он меня чем-нибудь заразил? Вдруг у меня сепсис начался бы, что бы ты делал, а? — взвился демон.
— Когда ты запустил регенерацию? — сквозь зубы процедил я. — Только не вздумай сказать, что в тот момент, пока тебя кусал Рябинин.
— Ну-у-у, — протянул Мазгамон и снова сел. — Я испугался, перенервничал… Я не специально, ясно!
— И Рябинин глотнул немного твоей крови с демонической составляющей, — я прикрыл глаза. — Ну что же, будем давить на то, что произошло чудо, и рядовой внезапно вылечился. А что нам ещё остаётся, правда ведь?
— Я предлагал сделку, — буркнул Мазгамон. — Заключил бы маленькую сделочку с командиром, и чудо стало бы массовым, а мы уже давно уехали бы отсюда в более цивилизованные условия. Фурсамион, ты что делаешь? — заверещал он, когда я сделал быстрый разрез на его предплечье.
— Если ты попробуешь его заживить, я с тебя шкуру живьём спущу, — пригрозив этому кретину, я быстро наложил три шва, обработал рану и наложил повязку. — Здесь находятся вооружённые люди, многие из которых всё ещё не верят в отравление. Зато они готовы поверить во что угодно другое, включая одержимость и проклятья. Не надо давать им повод развивать эти мысли. Надеюсь, я выражаюсь достаточно доступно?
— Не очень, — признался Мазгамон, разглядывая повязку. — Мы-то как с этим можем быть связаны? Мы приехали, когда здесь уже половина гарнизона на койках валялась.
— Мы маги, Мазгамончик, — я бросил инструменты в раствор. — Людям вообще редко доступно такое понятие, как логика, особенно, когда начинается паника. Уж теорию организации всевозможных погромов ты должен знать. Асмодей лично нам лекции по этому направлению начитывал. Как и при охоте на ведьм, существуют моменты, когда доказательства людям не нужны. Им нужен виновник их бед, и этим очень легко можно манипулировать. Давай на мгновение представим, что отравленный хлеб — это всё-таки диверсия, — я повернулся к нему. — И как любая диверсия, она направлена не только на выведение из строя бойцов гарнизона.
— Но и чтобы посеять панику в рядах оставшихся, — мрачно закончил за меня Мазгамон. — И что мы будем в этом случае делать?
— То, что и планировали, попробовать разобраться, — я стянул с рук перчатки и повернулся к нему. — Благодаря тебе, у нас здесь больше нет тяжёлых больных, а с выздоравливающими даже этот придурок Ларин справится. Хорошо всё-таки, что я его не убил на месте.
Дверь распахнулась, и в перевязочную вошёл хмурый Васильев. Под его пристальным взглядом Мазгамон заёрзал, и как бы невзначай выставил вперёд свою покусанную руку, демонстрируя всем своим видом, как сильно ему плохо и что он вот-вот свалится замертво. Я только головой покачал и обратился к командиру заставы.
— Господин майор, что-то случилось?
— Какое-то странное затишье, — после почти минутного молчания ответил он. — Как будто перемирие началось. Но его никто не объявлял, так что… Я выслал три группы разведчиков, чтобы они попытались выяснить, что происходит. — Он снова замолчал, и практически сразу продолжил: — Вы обещали помочь мне разобраться с хлебом. Сейчас самое время выяснить, что к чему. К утру вернётся разведка, и у меня будет возможность суммировать полученные данные.
— Когда выезжаем? — просто спросил я. — И кто будет нас сопровождать?
— Прямо сейчас. Сопровождение — вторая рота под командованием лейтенанта Таранова, — ответил Васильев. Я же задумался, и хотел уже было возразить, но меня опередил Мазгамон.
— Да кто же признается перед ротой солдат? — спросил он, фыркнув. — Или же, наоборот, начнут друг друга закладывать по полной, но не всегда по делу. Нет, надо ехать нам с Денисом, лейтенантом Тарановым, и ещё максимум с парой рядовых. Вроде мы за хлебом приехали, а не с проверкой.
Мы с Васильевым посмотрели на него, и я задумчиво произнёс:
— Николай Владимирович, вас не только покусали, но ещё и по голове стукнули? И мы этого не заметили? Откуда столь светлые мысли вас посетили?
