Тётушка и маменька переглянулись, но спорить не стали. Наверное, поняли, что меня не переубедить.

А я поднялась к себе в сопровождении Груни.

Мы с ней разложили на кровати все более или менее подходящие платья. На улице сегодня было тепло, так что шерстяное я сразу забраковала. Оставались бязь и гризет.

Нежно-голубую бязь с рюшечками я посчитала слишком легкомысленной для той роли, которую собиралась сыграть. А вот гризет...

Это была дешёвая шёлковая ткань серого цвета. Бедные французские белошвейки шили из неё для себя нарядные платья, за что их и прозвали гризетками.

— Это, — сказала я, выбирая серое платье.

Оно было простым, скромным, без кружев и вышивки. Но в нём я чувствовала себя собой — женщиной, которая отказывается играть по чужим правилам.

Груня оглянулась на дверь.

— Княгинюшка, — начала она робко, — может, всё же не стоит?..

— Стоит, — отрезала я. — Ещё как стоит. Подай вуаль. И шляпу. Ту, что попроще.

Одетая и причёсанная, я глянула на своё отражение.

Бледное лицо, тёмные круги под глазами, гладко зачёсанные волосы. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы привлечь внимание, кроме самой меня.

— Мишель хотел тебя унизить, — сказала я тихо, обращаясь к своему отражению.

— Но унижается тот, кому стыдно. А нам с тобой стыдиться нечего.

На душе сразу стало спокойно, будто мои слова и правда дошли до Мари.

Я надела шляпу, закрепила вуаль, взяла перчатки и сумочку.

— Едем.

Итак, мы отправились в Летний сад.

Я смотрела вокруг, поражаясь незнакомому виду — деревья росли без решёток, по дорожкам гуляли дети с боннами и гувернёрами. Дамы под зонтами, кавалеры с тростями и шпагами. Удивительно!

Мы втроём дошли до здания, которое я знала под именем «Павильон Росси» — в моей жизни оно называлось иначе. Внутри стояли столики, изящные стулья, вокруг них порхали официанты в длинных белых передниках.

Мы заняли самый дальний стол и заказали чай, лимонад и пирожные. Пока ждали, коротали время непринуждённой беседой и... рассматриванием публики. Здесь практически все были дворянами, в крайнем случае — офицерами или чиновниками. Негромкая выверенная речь, прямая осанка, деликатная жестикуляция — всё было на высшем уровне приличий.

Украдкой разглядывая офицеров, я ждала, когда среди них появится знакомый силуэт. Внутри теплилась надежда: а вдруг Александр принесёт вести о Станиславе?

Я так засмотрелась на столичное общество, что не сразу обратила внимание на тишину за нашим столиком. Маменька и тётушка замолчали, а потом одновременно зашипели чуть слышно.

— Что такое? — спросила я, но официант перекрыл мне обзор, ставя на стол чашки, блюдца и бокалы.

— Князь Барятинский, — шепнула Елизавета Ивановна, — и не один!

У меня перехватило дыхание. Я привстала, выглядывая из-за плеча официанта.

Мишель стоял в двадцати шагах от нас, в безупречном мундире, при шпаге. Рядом с ним — дама в бирюзовом платье, с высокой причёской, украшенной живыми цветами. Она смеялась, кокетливо обмахиваясь веером, и что-то говорила ему на ухо.

Я узнала её сразу.

Анна фон Рейтер. Близкая подруга Мари по пансиону. Та самая, с которой Мари делилась секретами, смеялась над шалостями, мечтала о будущем. Та, которая писала ей нежные письма и клялась в вечной дружбе.

Мишель привёз в Летний сад подругу своей жены.

Это было не просто унижение. Это был удар, рассчитанный точно в сердце. Он знал, кого взять с собой. Знал, что слухи дойдут до супруги и ей будет больно. Он сделал это осознанно.

Я опустилась на стул.

В душе столкнулись и забурлили два подпитывающих друг друга чувства: боль Мари и моя собственная злость. В тот момент мне хотелось разорвать Барятинского на части. Или хотя бы выцарапать ему глаза. Но я не позволила ни единой эмоции проявиться у меня на лице. Лишь сжала салфетку так, что ткань затрещала.

— Мари, ты знаешь эту даму? — тихо спросила маменька, проследив за моим взглядом.

— Анна фон Рейтер, — ответила я, следя, чтобы голос не дрогнул. — Моя подруга по пансиону. Теперь уже бывшая.

— Какая мерзость, — прошипела тётушка, сжимая веер.

Я не ответила. Я смотрела на Анну, на её довольную улыбку и платье, которое стоило больше, чем месячное содержание, которое выдавал Барятинский законной супруге. Она выглядела счастливой. Беззаботной. И, кажется, совершенно не помнила о том, что когда-то называла меня своей лучшей подругой.

А потом я увидела цесаревича Александра Николаевича. Будущего императора Александра Второго. И всё, мир на какое-то время перестал существовать.

Наследник Российского трона как раз вошёл в павильон в окружении свиты и остановился рядом с Мишелем.

Я жадно уставилась на него, не веря, что вижу воочию такую легендарную личность. Да, Мари с ним встречалась, когда служила фрейлиной. Но одно дело перебирать чужие воспоминания, а другое — увидеть своими глазами.

Он оказался копией своих портретов. Высокий, стройный, с правильными чертами лица, одетый в строгий военный мундир без единого пятнышка, расшитый золотыми эполетами и аксельбантами. Его русые волосы, гладко зачёсанные, блестели на солнце. В осанке чувствовалась порода.

Цесаревич держался с достоинством, но без надменной напыщенности, свойственной придворным. Я так засмотрелась на него, что не заметила брата.

А вот брат, похоже, сразу увидел меня. Потому что когда наши взгляды встретились, я поняла, что он уже давно пытается привлечь моё внимание.

Я чуть улыбнулась ему, показывая, что всё хорошо. И постаралась больше не глазеть на наследника, как торговка с площади.

В ответ брат наклонился к уху цесаревича и что-то тихо сказал. Александр Николаевич поднял голову и посмотрел в мою сторону. На его лице ничего не отразилось — ни удивления, ни любопытства, ни гнева. Но я заметила лёгкое, едва уловимое движение бровей, которое не смогла истолковать.

Цесаревич перевёл взгляд на Мишеля. Что-то сказал — коротко, негромко, но Барятинский вздрогнул.

Я видела, как плечи муженька напряглись, как он бросил быстрый взгляд на нашу сторону, а потом снова повернулся к цесаревичу. Тот повторил — уже жёстче.

Мишель поклонился, что-то ответил и, оставив Анну одну, направился к нам.

Я скомкала в руках салфетку, чувствуя, как ногти проходят сквозь плотную ткань и впиваются в ладони.

— Мари, он идёт сюда, — прошептала маменька. — Держись.

— Вижу, — ответила я, глядя на приближающегося мужа.

Вуаль скрывала моё лицо, но сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на весь сад.

Мишель остановился в двух шагах от нашего столика, щёлкнул каблуками и поклонился — сначала маменьке, потом тётушке. Меня он проигнорировал.

— Княгиня Березина, княгиня Обрезкова, — произнёс светским тоном, в котором не было и следа тепла. — Какая приятная встреча.

— Князь, — сухо ответила маменька, даже не кивнув.

Барятинский наконец перевёл взгляд на меня.

— Мари, — в его голосе прозвучала едва уловимая насмешка. — Я не ожидал вас здесь увидеть. Вы так плохо выглядите.

Я медленно поднялась, чувствуя, как дрожат руки от желания вцепиться в это холёное, смазливое лицо. Взгляд не прятала. Смотрела прямо в его бесстыжие глаза.

— Видимо, вы забыли, что мой внешний вид — это ваша заслуга, дорогой супруг, — ответила тихо, но твёрдо. — Впрочем, для мучений по этому поводу нужно иметь совесть, а вы её давно потратили на любовниц.

Он побледнел, но сдержался. Оглянулся на цесаревича, который всё ещё смотрел в нашу сторону, и процедил сквозь зубы:

— Вы не должны были здесь появляться. Забыли, что вы под следствием? Мне сообщили, в чём вас обвиняют. Уйдите немедля и не портите репутацию мне и моей семье!

— Репутацию, Мишель? — я приподняла бровь, стараясь, чтобы голос звучал холодно, но с ощутимым сарказмом. — Нужно было думать о ней, когда спускали моё приданое на бриллианты для баронессы. Или когда вернули счета от модистки, отказавшись оплатить законной жене приличное платье. От вашей репутации давно ничего не осталось.