Я настаивал, Нахимов как мог отбивался. Постоянно ссылался на обстоятельства гибели Корнилова. Его постоянные перемещения между батареями привели в итоге к трагедии.

— Будто ты сам на месте сидишь, — сердился я.

— Из трёх способов действовать на подчиненных — наградами, страхом и примером — последний есть вернейший. Да и служба у меня такая, Ваше Величество, жизнью рисковать. А ваша — страной править.

— Не забывай, адмирал, я тоже военный!

Нахимов всплеснул руками, изменяя своей выдержке.

— Да что там говорить, вам даже на Южной стороне оставаться опасно, не говоря уже о Корабельной. Французы вздумали пускать по городу ракеты. Одна такая, навроде чугунного цилиндра с хвостовиком на конце, размером в человеческий рост, недавно пропахала мостовую неподалеку отсюда и оставила яму аршина в два с половиной. Нет, я решительно не могу вам дать своего согласия, государь.

В глазах адмирала светилось упорство и затаенная досада — мало у меня забот, еще ты, царь-батюшка, свалился на мою голову.

Наш спор разрешился неожиданным образом. С Малахова кургана, из Корниловского бастиона, прибыл ординарец контр-адмирала Владимира Ивановича Истомина с сообщением о кратковременном перемирии, предложенным от союзников.

— Бывает такое, — подтвердил Нахимов. — Сейчас обе стороны выставят белые флаги, парламентеры по сигналу горна съедутся на ничейной полосе, тогда и узнаем, что от нас хотят. Обычно интересуются судьбой офицеров, захваченных ночью. Или письма от пленных забирают. Как-то раз адмирал Лайонс прислал Истомину английского сыру…

Павел Степанович не угадал. Все оказалось куда интереснее. Любезность противника простерлась дальше продуктовой посылки.

Лично прибывший Истомин, до крайности утомленный, но сохранивший безупречную выправку, с георгиевским крестом на шее и безупречном мундире, несмотря на то, что с позиций, доложил:

— Лорд Раглан и французский командующий Канробер передают свою благодарность вашему величеству за подаренное им счастье увидеть его на поле боя. Припадая к вашим ногам, просят извинить их за дерзость. Они готовы остановить любые обстрелы до первой звезды, чтобы император российский мог без опаски посетить позиции своих войск.

«Ишь, аристократы, — хмыкнул я. — Хотя у французских генералов „голубой“ крови день с огнем не сыщешь. Выскочки, поднявшиеся на государственном перевороте Луи-Наполеона, и кровожадные мясники, годами вырезавшие алжирцев».

— Это ловушка, — нахмурился Нахимов.

Истомин был с ним полностью согласен и также не скрывал тревоги.

— Передайте мое согласие и благодарность. Пусть уведомят союзников, что отрадно столкнутся с проявлением подлинного рыцарства в наш испорченный век, — попросил я Истомина под негодующее ворчание адмирала. — Только сам задержись, будет лучше, если вестовой отвезет наш ответ.

Нахимов немедленно отправил Кузьму на Корниловский бастион.

Владимир Иванович нервно одернул мундир. Его рано полысевшая голова склонилась в предчувствии неприятностей.

— Итак, контр-адмирал, сегодня заканчивается твоя вахта бессменного часового Малахова кургана, — ошарашил я контр-адмирала.

Нахимов еле удержал протестующий возглас.

И он, и Истомин служили вместе еще со времен Наварина. Оба поженились на морской службе, отдав ей себя без остатка. И оба в трудный час показали себя отличными сухопутными вояками, инициативными командирами и прекрасными стратегами, на голову превосходя большинство генералов Крымской армии. Расстаться в труднейший час показалось им чем-то немыслимо обидным.

— Так надо, Павел Степанович, — не позволил Нахимову броситься на защиту своего сподвижника. — У нас дыра на востоке полуострова. И в обороне Керчи, и в командовании Азовской флотилии.

— Но там же Николай Павлович Вульф! — не выдержал Истомин.

Я с трудом подавил тяжкий вздох.

Вульф, контр-адмирал. Ему бы не «волком», а Несчастливцевым называться. Вечно прозябать в тени птенцов Лазаревского гнезда — вот его судьба.

Сам выбрал такую, никто не заставлял. Мог бы и поучиться у них, как надо отстаивать честь Андреевского флага.

А он? Что в скором времени натворит? Вместо того, чтобы все силы приложить к защите Керчи, возьмет и допустит ее захват союзниками, потом прорыв их флота в Азовское море. А доверенный ему флот предпочтет утопить. Мол, силы были неравны и иного выхода не было.

Смелости у него не было! И той самоотверженной отдачи, вплоть до презрения к смерти в бою, которой обладали мои собеседники.

— Слушай мой приказ, Владимир Иванович. Нынче же отбываешь вместе с генерал-майором Семякиным в Керчь готовить ее к обороне. Сменишь Вульфа и соединишь усилия моряков и военных. Опыта создания защищенных батарей и укреплений тебе теперь не занимать.

Адмиралы тут же сообразили что почем. Если противник прорвется в Азовское море, мы, в Крыму, останемся без последнего морского подвоза, без ключевой логистики, связывающей полуостров через Дон с огромной частью империи. В таких городах, как Таганрог, Геническ, Мариуполь, Бердянск, Ейск, Мелитополь, собраны гигантские запасы зерна. Через них же шли поставки множества военных грузов.

Самое возмутительное — эта очевидная для всех истина совершенно ускользала от внимания русского командования. Меншиков полностью сосредоточился на севастопольском сидении, а в Керчи царила странная безмятежность.

— Керченский пролив, как вскроется ото льда, запечатать наглухо, — жестко отрубил я. — Минировать, затопить гражданские корабли на фарватере. Разработать тщательный план отражения десанта. Особое внимание — Камыш-Бурунской бухте. От нее наиболее удобный путь по суше к Павловской батарее, стерегущей самое узкое место пролива. Напротив нее, на Тамани, неплохо бы еще батарею поставить, да времени мало. Ждите гостей в мае.

Истомин проникся поставленной задачей. Ее масштаб поразил его воображение. Да и снова оказаться на палубе корабля — какой же моряк против этого устоит?

— Слушаюсь, Ваше Величество! — контр-адмирал вскочил, будто собрался сразу бежать на поиски Семякина.

— Не спеши. Сперва мы отобедаем в твоем расположении. На вершине оборонительной башни Корниловского бастиона.

— Что??? — адмиралы разинули рты, как молодые гардемарины.

— Что слышали.

Контринтуитивное решение зрело во мне с момента сообщения о перемирии, и настал момент о нем объявить.

Я перебирал варианты, как усилить моральный эффект от моего прибытия в осажденный город.

Навестить раненых в Морском собрании?

Сделаю, да только что в этом впечатляющего? Сыновья уже посещали.

Издать приказ с изъявлением монаршей благодарности всем, кто защищал Севастополь? С приравниванием месяца в осаде к году службы?

Обязательно издам, но этого мало.

Учредить медаль «За оборону Севастополя» и награждать ей всех, кто остался в городе, включая гражданских?

Непременно, но это отсроченный эффект.

«Влиять своим примером на подчиненных есть самый лучший способ», — так сказал Нахимов, и я с ним был полностью согласен. Что может быть более действующим на воображение солдатской массы, чем царский пикник на крыше самого опасного редута всей линии севастопольской обороны?

Рисковал ли я, собираясь превратиться в легкую мишень для вражеской артиллерии?

Навряд ли.

Крымская война отличалась достаточно «интеллигентным» способом ведения военных действий. «Французская ярость» времен Наполеона, la furie française, канула в лету. Командующие союзных войск старались держать в ежовых рукавицах своих подчиненных.

Убить русского императора? Когда сами предложили перемирие? Трудно представить себе, какой взрыв общественного порицания обрушился бы на Париж и Лондон. Подобная акция могла бы крутануть на сто восемьдесят градусов мировое мнение о Восточной войне, досель крайне невыгодное для нас, пронизанное русофобией.