— Шестаков.

— Слушаю, товарищ майор.

— Идут к вам. Дистанция до вас — восемьсот. Слушать внимательно: лоб не берёте, не пробуйте. Только борт и только ходовая. Первым выстрелом — по гусенице. Второй машины не берите, пока первая не встанет. Огонь — с трёхсот.

— С трёхсот? — переспросил Шестаков.

— С трёхсот. У вас двадцать шесть выстрелов. Каждый должен попасть.

Батарея Шестакова открыла огонь в одиннадцать двадцать шесть, с двухсот восьмидесяти метров, и стреляла девятнадцатью выстрелами в течение семи минут.

Первую машину остановили вторым выстрелом, в гусеницу. Она развернулась поперёк и встала, и от неё пошёл дым — не сразу, через минуту, снизу.

Вторую взяли в борт с двухсот пятидесяти, тремя снарядами подряд, и она загорелась сильно и быстро.

Третью остановили, но не зажгли, и она пятилась минут пять и ушла за перегиб.

Дальше идти вдоль насыпи стало нельзя: проход был закупорен двумя тушами, из которых одна горела.

— Расход? — спросил Ковалёв, когда Шестаков доложил.

— Девятнадцать, товарищ майор.

— Осталось семь.

— Семь, — подтвердил Шестаков. Голос у него был странный.

— Что?

— Товарищ майор… — Шестаков помолчал. — Я в неё с двухсот пятидесяти в борт положил три подряд. Три. Она с третьего только загорелась.

— Записал, — сказал Ковалёв. — Ещё что?

— Она без пулемёта, товарищ майор.

— Как — без пулемёта?

— Совсем нету. Она встала, и к ней пехота наша подползла, Дзюбины, с бутылками, и она по ним ничем не могла. Только пушкой водила.

Ковалёв замолчал.

Дзюбина пехота в этот день сожгла у насыпи и в огородах четыре машины, которых не взяла артиллерия, — бутылками, связками и один раз просто тем, что закидала смотровые приборы землёй, а потом сунули в жалюзи горящую паклю.

Это было то, чего не было ни в одних указаниях, ни в чьих.

К вечеру немец занял северную часть посёлка, школу и водокачку, и его оттуда контратакой выбили к темноте, и наутро всё должно было начаться снова.

Подсчёт Бурмистров доложил в двадцать два.

Отбито пять атак. Расход: семьдесят шесть миллиметров — тысяча триста четыре выстрела. Пятьдесят семь миллиметров — девятнадцать, остаток семь.

Потери: убит сорок один, ранено сорок семь, из них эвакуировано двадцать пять. Налицо сто пятьдесят пять человек.

Матчасть: потеряно шесть орудий, из них четыре — вся третья батарея. Налицо одиннадцать орудий, из них семь трёхдюймовых и четыре пятьдесят седьмых.

Уничтожено танков и самоходных орудий противника: подтверждено осмотром — девять, из них две тяжёлые самоходки.

— Одиннадцать стволов, — сказал Бурмистров.

— Одиннадцать, — сказал Ковалёв.

В двадцать три пришёл капитан из разведотдела дивизии, с переводчиком и с трофейной документацией, взятой у экипажа одной из подбитых машин.

Он разложил бумаги на ящике и сказал:

— Товарищ майор, для вашего сведения. Машина называется так.

Он показал слово в немецком документе и произнёс его вслух.

Ковалёв взял карандаш и записал в тетрадь — по слогам, как записывают незнакомое слово, и переспросил, как пишется.

— Броня лобовая? — спросил он.

— По их таблице — двести миллиметров, — сказал капитан. — Лоб рубки и лоб корпуса.

— Двести.

— Двести, товарищ майор. Тут ещё интересно: пулемёта в штатном вооружении нет вообще. Только пушка.

— Это я уже знаю, — сказал Ковалёв. — Это мне сегодня пехота рассказала.

Он записывал долго.

Записал: тяжёлая самоходная установка, лобовая броня 200 мм, орудие 88 мм с длиной ствола около 70 калибров, начальная скорость высокая, действительный огонь по одиночной цели с 1500—2000 м, скорострельность по наблюдению — выстрел в 25—30 секунд. Пулемёта нет.

Записал: борт берётся 57-мм с 250 м, но не с первого снаряда, потребовалось три. Гусеница и каток берутся уверенно. Горит снизу, с задержкой около минуты.

Записал: без пехоты прикрытия и при обнажённом борте машина беспомощна против сапёров и пехоты на близком расстоянии.

Записал главное, ради чего сел:

«Против такой машины расчёт на подпускание не работает, потому что подпускание есть добровольное действие противника. Он подходит только тогда, когда иначе не достаёт. Если он достаёт с 1700, он не подойдёт ни за что, и батарея, ожидающая 500 м, будет расстреляна, не сделав выстрела».

И ниже:

«Отсюда: заставить подойти может не правило, а только местность. Огневые позиции надо выбирать не там, где удобно стрелять, а там, где противнику некуда деться. Насыпь, дефиле, мост, гать, минное поле, болото. Задача командира — не ждать, когда подойдут, а отнять у него все дороги, кроме одной».

Он перечитал и понял, что это и есть настоящий пункт четвёртый, и что он написал его на двадцать три месяца позже, чем нужно.

Потом он достал серую книжку из планшета.

Он держал её в руках и думал, что с ней делать, и передумал два раза.

Сжечь.

Нельзя. Это документ, разосланный по трём фронтам, у него номер и гриф, и сжечь его — жест, а жестов он себе не позволял с сорок первого года.

Оставить как есть.

Тоже нельзя.

Он открыл её на четырнадцатой странице, взял карандаш и вписал на полях, поперёк, своим круглым почерком, мелко, чтобы поместилось:

«Действительно только против машин, вынужденных сближаться. Против машин с дальнобойной пушкой и тяжёлым лбом недействительно. См. вложенное».

Потом развернул листок в клеточку, дописал внизу четвёртым пунктом то, что записал в тетради про местность, поставил дату — 8.VII.43 — и подпись.

И вложил обратно. Развёрнутым.

Восьмого июля Ковалёв в первый раз за всю войну поставил на своей бумаге дату и подпись.

Он сделал это не для того, чтобы отвечать.

Он сделал это потому, что сегодня утром узнал, чем отличается бумага с подписью от бумаги без подписи, и узнал по гильзам: на позиции третьей батареи была одна стреляная гильза.

В три часа ночи он написал донесение и отдельно — рапорт в штаб артиллерии фронта, подполковнику Дрозду, для передачи по инстанции, на двух листах, с описанием машины, с таблицей уязвимых мест и с требованием — он так и написал «считаю необходимым потребовать» — немедленно, до нового издания, разослать по частям выписку об отмене пункта четвёртого в отношении тяжёлых машин противника.

Это была третья подача.

Ответ придёт в сентябре. В ответе будет сказано, что замечания учтены при подготовке нового издания.

Ковалёв закрыл тетрадь в четвёртом часу и вышел наружу.

За насыпью горело и потрескивало, и на фоне зарева видна была коробчатая туша с задранным длинным стволом, в двухстах восьмидесяти метрах от позиции Шестакова, и вокруг неё уже ходили.

Он стоял и смотрел на неё и думал про Ключарёва, который умел думать перед тем, как ответить, и который сегодня подумал и ответил.

«Они подойдут».

Он подвёл итог суткам — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Они не подошли.

Девятое июля Ковалёв прожил цифрами.

Он потом честно пытался вспомнить этот день как день — с утром, полуднем и вечером, — и не смог. Осталось одиннадцать записей в журнале Бурмистрова, четыре его собственные пометки на полях карты и запах, который к вечеру перестал различаться.

Немец шёл трижды: в шесть, в десять сорок и в пятнадцать. Дважды по насыпи, один раз по огородам, и каждый раз впереди ставил тяжёлые, и каждый раз тяжёлые останавливались на полутора километрах и работали оттуда.

Теперь полк знал, что с этим делать, и делал.

Орудия не стояли. Это было единственное, что Ковалёв за ночь успел вбить во всех, кто ещё мог слушать: после третьего выстрела с одного места — уходить. Не после боя, не по команде, а после третьего выстрела.

Восьмого июля он смотрел, как на позиции третьей батареи не сменили ни одной позиции и не сделали ни одного выстрела. Девятого в полку меняли позиции все и постоянно.