Я рассмеялся.

— Надеюсь, связки она не сорвала?

— Да лучше бы сорвала! Ты же ее накажешь?

— За что?

— За нарушение приказа, конечно.

— И не подумаю.

Луиза передернула плечиками — с тем неповторимым парижским шиком. который не привить никаким воспитанием.

— Как знаешь. Снимай мундир.

— Не хочешь прежде проведать дочку? Чтобы потом не отвлекаться, — пояснил я самым невинным тоном.

— Ты позволишь?

— Конечно.

Луиза вскочила. Метнулась в альков и вышла обратно с накинутой на плечи шалью.

— Я быстро!

Милостиво ей кивнул и пригубил вино.

Луиза вышла.

Я тут же поставил бокал на стол. Вынул из кармана нижнего комзола маленькую бутылочку с лауданумом и вылил ее содержимое в бокал с шампанским.

Эту опиумную настойку на спирту мне посчастливилось обнаружить в будуаре Марии Федоровны. В это время, да простит меня Роскомнадзор, она считалась лучшим средством от бессонницы, Собственно, предлагая жене интимную близость, я и рассчитывал на нечто подобное.

А что делать? Жить захочешь — побудешь и вором, и отравителем (а еще я здорово путал планы заговорщикам, которые теперь не знали, в какой спальне меня искать).

Вернулась Луиза через несколько минут. Укорила меня, что еще в мундире и помогла его снять.

И без всяких намеков с моей стороны осушила до дна свой бокал с шампанским.

Потянула меня в альков, ластясь как котенок.

— Я не допил свой кларет.

— Потом.

— Не спеши.

Луиза присела обратно к столу, ухватила из красивой коробки конфету. Облизывая ее с невинным видом, завела разговор о какой-то генеральше, сын которой нуждается в повышении.

Я слушал вполуха. Ждал, когда подействует настойка.

Красотка продержалась недолго.

Минут через десять начала зевать. Речь ее становилась все более путаной, и вскоре я отнес ее на руках в кровать.

Времени у меня было еще достаточно.

Решив поиграть в сыщика, просмотрел ее бумаги, ожидая увидеть письма из Парижа от месье Фуше, начальника тайной полиции. А нашел пустые бланки с моей подписью. С очень похожим автографом!

Подделка? Или Павел был настолько глуп, что действительно отдал такое оружие в руки прожженной интриганки? Пиши, что хочешь — хоть приказ об аресте, хоть разрешение на выезд, хоть… Да что угодно!

Я решительно забрал себе эти бумаги, не испытывая ни грана раскаяния.

Время тянулось как резина.

Наконец, настал момент, которого ждал.

Пора!

Я надел мундир и плащ, оставив шляпу на стуле. Набросил на голову капюшон, зажег фонарь и двинулся на выход.

Дом спал. Никто мне не помешал тихо спуститься вниз, открыть дверь и выглянуть на улицу.

На набережной, чуть в стороне от дома м-м Шеваль, стояла карета. Кучера на козлах не было видно.

Не спеша направился к ней, прикрывая фонарь полой плаща и чувствуя себя героем романа Дюма.

Молодой полковник Саблуков меня не подвел. Он приехал на встречу.

Правда, ему пришлось исхитриться. Под его шубой прятался мундир камер-пажа, который он одолжил у брата.

— По городу, Ваше Величество, сейчас так просто не проехать, — оправдывался он, когда пустил меня в карету. — В офицерском мундире меня бы не пропустили многочисленные заставы.

В этом его «сейчас» чувствовался еле уловимый оттенок осуждения.

Я не придал ему значения и сразу перешел к делу.

— Николай Александрович! Мне угрожает смертельная опасность. Заговор! Обширный заговор, в который вовлечены сотни офицеров. К счастью, большинство из бывших. К несчастью, выбор у меня простой: или жестоко его подавить, или подставить шею под нож убийцы.

Саблуков потрясенно воскликнул:

— У кого поднимется рука на помазанника Божьего⁈

— Такие люди найдутся. Во главе их стоит граф Пален. Он окружил меня своими шпионами, и каждый мой шаг становится ему известен. В его руках тайная полиция, а болван Обольянинов, имея в распоряжении Тайную экспедицию, ищет бунтовщиков на ложных тропах, не видя, что у него творится под носом.

В карете повисла томительная пауза.

— Я чувствовал, — после недолгой заминки признался Саблуков. — В городе явно что-то зреет. Что-то нехорошее. Странные сборища, шепотки по углам на раутах у генералов. Как вы помните, наш полк лишь недавно вернули из Царского Села, где мы пробыли полтора года, и человеку со свежим взглядом виднее других, у кого глаз замылился.

Укоризненно покачав головой, я тихо заметил:

— Что ж ты молчал?

— Как? — вскричал Саблуков. — Донос? Вы же рыцарь, государь, и должны меня понять. Немыслимо поступить против чести. Мой старый друг дал мне совет, когда я поделился с ним своими подозрениями: будь верен своему государю и действуй твердо и добросовестно, стараясь держаться подальше от секретных предложений, кои могут последовать.

— Теперь держаться в стороне у тебя не выйдет, — надавил я. — Ты или со мной, или против меня.

Полковник вздохнул, спрятал лицо в воротник шубы.

— Что от меня требуется? Шпионить? Выведывать секреты? — на последней фразе его голос дрогнул.

— Расправиться с заговорщиками силами конногвардейцев.

Саблуков вскинулся с заметным облегчением:

— В моем подчинении лишь один эскадрон. Но в полку вас любят, и не только солдаты. Мои товарищи-офицеры ни то что не желали примкнуть к какой-нибудь конспирации, они ни разу при мне не позволили себе злого слова против вас.

— На конногвардейцев вся надежда. А что ваш командир?

— Генерал Тормасов? Не знаю что и сказать, — смутился полковник.

— Придет время, поймем, — с некоторым облегчением пообещал я, в тайне надеясь, что еще один герой Отечественной войны меня не предаст.

— Мне кажется, что не меньше надежды подают измайловцы. А их командир, генерал-лейтенант Малютин хоть и мот и гуляка, но он же ваш, гатчинский. Неужели он тоже? Я не встречал открыто недовольных среди его офицеров.

— А у преображенцев и семеновцев? — я знал ответ и проверял Саблукова, сделал себе зарубку в памяти насчет Малютина.

Он снова спрятал подбородок в шубу и глухо признался:

— Хватает. Даже среди солдат.

Больше ничего не добавив, полковник погрузился в раздумья. Я не торопил его, ждал, пока созреет. Сейчас на разных чашах его внутренних весов качались верность идеалам и принадлежность к почти ордену, в который превратилась офицерская среда. Общность корпоративных интересов, многолетние родственные и дружеские связи, сотни воспоминаний, разделенных чувств — все то, что составляло суть жизни Саблукова оказалось под угрозой.

— Заговор — это страшно, — я решил дать ему ниточку, чтобы выбраться из моральных терзаний. — Он разводит людей по разные стороны баррикад. Если ты уклонишься, тебе все равно с этим жить. Ты готов подать руку моим убийцам? Слушать их похвальбу? Смотреть в бесчестные глаза?

Николай Александрович вздрогнул. Я загнал его в угол. Вернее не я, а ситуация. Не мной она придумана, а теми, кто позабыл о присяге, долге и чести.

— Мы ждем визита английского флота. Помнишь об этом? — напомнил я очевидное.

— Вы сами во всем виноваты! — вдруг с отчаянием воскликнул Саблуков. — Ваша придирчивость и строгость сделали военную службу неприятной, невыносимой. Сколько невинно пострадало! Как тиранили нас гатчинские мирмидоны! Ваше странное, непредсказуемое поведение…

— Это не повод злоумышлять против законной власти, — спокойно возразил я, прерывая поток обвинений. — О том, что всех так беспокоит, мы еще поговорим. Я готов измениться. Но не готов смириться с мятежом во время войны.

— Эшафоты? — задрожал Саблуков, будто лютый сибирский мороз пробрался к нему под шубу. — Пытки в Тайной экспедиции?

— Нет! — твердо отрезал я. — Постараюсь максимально избежать крови.

Ни слова неправды. Действительно так думал. Пример народовольцев хорошо показал, как опасно плодить мучеников. И зачем? Законопатить в сырую промерзшую дыру, кормить объедками — и тихо-мирно передохнут.