Тысячи ног в сапогах сдвинулись с места.

Уперлись в землю копыта лошадей, чтобы стронуть с места орудия, зарядные ящики и фуры, набитые турами.

К Инкерманскому мосту уже спешили пионеры, чтобы к утру его восстановить.

На Южной и Северной стороне спешно разбивали палатки и расставляли госпитальные койки.

Пароходы «Владимир», «Громоносец» и «Херсонес» отдали якоря у берега Килен-бухты и готовили бомбы и гранаты, чтобы попотчевать француза. На «Чесме» открывали пушечные порты и подтаскивали пороховые картузы к орудиям крупных калибров.

Все эти движения сливались в единый, странный шум, доносившийся до крыши Лазаревских казарм, где мне устроили наблюдательный пункт. Город кряхтел и дышал, как разминающийся атлет перед силовой тренировкой. Томительное ожидание закончилось, но главное было еще впереди.

В половине второго луна скрылась за тучами.

Я знал, что последует дальше. Знал, что французы ждали этого момента, успев собрать три штурмовые колонны. Два батальона 2-го полка зуавов, один батальон 4-го морского полка и по одному батальону 6-го и 10-го линейных полков.

Ответственный за атаку — Жозеф-Десиус-Николя Майран, сменивший в январе принца Жозефа Наполеона. Высшая карьерная точка дивизионного генерала.

Высшая — потому что никогда ему не стать маршалом Франции. Потому что сегодня он умрет.

Вот уверен.

Мне невозможно было разглядеть, как выдвигались без единого выстрела французы. Как их обнаружили наши пластуны и быстро поползли назад, чтобы доложить генералу Хрущеву.

Зато слабую вспышку фальшфейера разглядел — крохотную желто-красную точку в чернильной темноте.

И те, кому положено, тоже ее заметили. Сигнал «французы на подходе!».

Зыбкую ночную тишины разорвал одинокий пушечный выстрел, а вслед за ним громыхнуло, словно над водой с хрутом переломили гигантскую кость.

Залп!

Яркая вспышка со стороны бухты.

Небо расчертили огненные болиды.

Их приземление выглядело как десятки одновременно вспыхнувших костров. А игра воображения дополнила картину тысячей разлетевшихся раскаленных осколков, поражающих человеческую плоть. Воплями искалеченных. Тупым стуком падающих замертво тел.

Гремело не переставая.

Внезапно град снарядов прекратился.

Но не успела восстановиться тишина, а плато обрести соответствующий ночи вид, как от него донесся сдвоенный ружейный залп. Еще. Еще. Пауза. Залп. Пауза. Барабанный бой. Серия еле слышный взрывов. И мощное «ура» — это наши бросились в штыки. Не на недостроенном редуте. Дальше. Ближе к позициям французов.

С этого момента на высотах все переменилось. Вспышки отдельных ружейных выстрелов замелькали на обширном пространстве, словно туда приземлилась стая светлячков и в панике заметалась.

Я слышал, что опытные военачальники умели по звукам выстрелов, их частоте и месту, откуда они раздавались, читать рисунок боя, как дирижер через слух управляет своим оркестром. Мне такого не дано, да и не требовалось. Ибо знал в подробностях план ночного боя. Сам его корректировал.

Итак, что же произошло?

Упреждающий артналет не остановил наступательный порыв французов, как и в реальной истории. Они, не открывая огня, мужественно перли вперед, преодолевая крутые овраги, изготовившись действовать штыками. Достигли рва, не встречая сопротивления. Форсировали его и ворвались на площадку, приготовленную для редута.

Вот тут-то их встретили ротными залпами. Шереножными. Батальоны выстроились усеченной трапецией и открыли перекрестный огонь, сметающий и беспощадный, отбросивший «френчей» обратно в ров.

Там образовалась давка. Скатывающиеся вниз пехотинцы столкнулись с подходящим резервом. И в эту кучу-малу полетели гранаты.

Удивительное открытие: русская армия имела на вооружении ручные гранаты, но их применение оставляло желать лучшего. Они были только у саперов и в крепостных арсеналах. Их использовали при отражении штурмов и, как подсказал Лабынцев, на Кавказе, при атаках аулов, когда требовалось выбить горцев, забаррикадировавшихся в саклях.

У моряков нашлась тысяча с хвостиком стеклянных абордажных гранат, переданных на бастионы. По моему приказу, столько же быстро изготовили из чугунных шаров, снабженных терочным взрывателем. Ими вооружили штурмовые группы. Вот они и пригодились.

Еще одним открытием для меня — просто ошеломляющим — стала новость, что полки наступали без знамен или в лучшем случае несли их в зачехленном виде. Нет, понятно, что знамена не потащишь в ночную вылазку. Но в Инкерманском бою? Так боялись их лишиться?

Чего ж тогда удивляться, что полки запаниковали? Бросили своих раненых? Каков поп, таков и приход.

Я приказал, чтобы наступающие войска не только несли знамена, но и чтобы их сопровождали оркестры. В точном соответствии с заповедями Наполеона. И по примеру генерала Скобелева. И там, где в этом будет смысл. Например, сегодня днем, когда 12-я дивизия выступит на Сапун-гору с Федюхиных высот. Все — для подъема боевого духа!

А вот другой мой приказ — решение довольно спорное, способное серьезно изменить отчасти джентльменские правила ведения боевых действий.

Дело в том, что «захвати пленного» — превратилось в своего рода игру, которой грешили обе стороны. Наши даже придумали особые веревки с крюками, которыми цепляли во время ночных вылазок зазевавшихся часовых или проверяющих траншеи офицеров («лягушатники» этим очень возмущались). А в бою часто случалось, что несколько человек набрасывались на одного, и все — лишь для того, чтобы утащить в плен.

— Пленных не брать, — предупредил я Хрущева с Хрулевым, когда напутствовал перед боем. — Если сдаются добровольно, то черт с ними. А специально тратить на это время…

— Так на награду расчет. Мы за пленного солдат рублем награждаем.

— Не о грошах нужно думать, а о том, как голову сохранить и победить. В общем, ну их, этих пленных. Так и передайте своим полкам.

Жестко? История меня осудит?

Разбираться с этим будем потом. Да и имидж Николая у мирового общественного мнения сложился и хуже уже не станет. Жандарм Европы, тиран и деспот, нарушитель мира. Или еще круче — Икар, падающий в Чёрное море, «снежный колосс»…

Не знаю, что повлияло — мои решения или редкое воодушевление, но полки наступали с огоньком. Ночной бой — страшный, бесконечная череда одиночных схваток, когда не знаешь, где свои, а где чужие. Однако удалявшийся в сторону Сапун-горы грохот барабанов подсказывал, что дело идет на лад.

Через час после начала схватки за недостроенный редут заговорили французские и английские пушки. Огненные букеты начали раскрываться гораздо дальше, чем были наши позиции около Троицкой балки. Это красочно-смертоносное зрелище подсказало мне, что глубокий фланговый охват Хрулева увенчался успехом, что колонны Майрана уничтожены и бой смещается к отрогам Сапун-горы.

— Генерал-лейтенант Липранди начал выдвижение резервов за Килен-балку, — доложил мне флигель-адъютант, прискакавший из штаба.

Несколько часов прошли в томительной неизвестности.

Первые лучи солнца еще не окрасили небо над Сапун-горой, но небо на востоке постепенно светлело. Килен-балкские высоты очерчивались все четче и четче.

Рассвет открыл страшную картину.

— Бойня! Натуральная бойня, — вырвалось у стояшего рядом со мной сына Николая, рассмотревшего в подзорную трубы завалы тел на открытых участках.

А что он хотел?

Бой кипел не затихая всю ночь. Яростный и — победоносный. Русские знамена уже виднелись на заваленных телами батареях французов — на линии, за которой начиналась зона ответственности англичан.

Но все только начиналось. Восемь тысяч озверевших русских медведей вырвали хвост галльскому петуху и шли рвать пасть британскому льву.