— Мерзкая Вена! — не удержался я от вспышки, сожалея, что не смог расправиться с лоскутной империей.

— А как вы? Скучаете?

— Нет! — засмеялся я и показал рукой на стол, заваленный книгами и картами. — Изучаю эпоху правления отца. Все гадаю, был ли шанс вытянуть Крымскую войну.

— Тогда мы называли ее Восточной, — поправил меня Милютин. — Какое крушение жизненного пути вашего отца-императора! Я провел рядом с ним его последние месяцы, проживая в Гатчине. Видел его отчаяние. И потом, уже в Петербурге, незадолго до смерти, застал его гуляющим ночью по набережной. Ходили слухи, что такое было не раз и не два.

— Ты не ответил на мой вопрос, — не отступал я.

Дмитрий Алексеевич тяжело вздохнул:

— Мы приняли вызов Западной Европы неподготовленными к предстоящей борьбе, и не было у нас военачальников, способных к тому, чтобы своим гением возместить скудость боевых сил.

— А если бы были? Всегда есть шанс, не так ли? Говори честно, как думаешь, ничего не скрывая.

Граф вздохнул еще горше:

— Ужасный состав начальствующих лиц к концу царствования его императорского величества Николая I обозначился во всей вопиющей ясности. Людей неспособных и дряхлых не увольняли, назначения шли по старшинству, способные люди не выдвигались, а двигались по карьерной линии, утрачивая интерес к службе, инициативу и энергию. А когда добирались до высших должностей, они уже были как все — посредственности, мало на что годные.

Милютин прервался, словно не решаясь продолжить.

Пересилив себя, выдал:

— А еще бесконечные интриги — в них погрязло буквально все. Я вижу, государь, вы читаете книги по военной истории. Обратите внимание на Инкерманское сражение. На ту предательскую роль, которую сыграл генерал Петр Дмитриевич Горчаков. Теперь это уже предание истории, но скажу вам так: его подтолкнул бездействовать Петр Липранди. Счеты сводил с назначенным командовать всем сражением генералом Данненбергом. Точно так же, как случилось при третьей Плевне, когда Скобелева бросил генерал Зотов.

— Я советовал сыну проводить регулярную аттестацию высшего командного звена и избавляться от балласта, — поспешил я оправдаться за грехи, мне не принадлежащие, и задумчиво посмотрел на большую карту Севастополя и окрестностей.

— Боюсь, что воз и ныне там, — не удержался от колкости Милютин.

— Ну так и действуй! Кто у нас военный министр⁈

— Слушаюсь! — по привычке вытянулся во фрунт вскочивший граф.

— Да сядь ты! — рассмеялся я. — Давай лучше вместе с картами поколдуем.

— Вы так хотите переиграть прошлую войну, ваше величество? Какой в этом смысл? И стратегия, и, главное, вооружение, слишком сильно ушли вперед. Ваш протеже Менделеев подарил армии бездымный порох, и думаю, скоро сбудутся ваши предсказания о зарывшихся в землю армиях. Правда, на севастопольских холмах головы было не поднять под ливнем свинца, и солдаты закапывались в траншеи как можно глубже. Может, вы и правы. Есть смысл проанализировать уроки истории.

— Ну так давай и займемся, — предложил я.

Мой собеседник не возражал.

Военный министр думал, что мною движет стариковское желание чем-то занять свой досуг. И был он в корне неправ.

Сколько мне будет еще отмерено в нынешнем теле — полгода, год? Ускорять процесс я в любом случае не собираюсь — очень уж люблю жизнь. Тем более, что посеянное мной дало позитивные всходы, приятно посмотреть.

Однако, раз уж Судьба втянула меня в свою странную игру, думать приходится и о личном будущем, которое для всего мира является прошлым. И на сей счет у меня уже имеется кое-какой план.

Именно поэтому в книгах копаюсь и даже провожу рекогносцировку на местности. И к Милютину сейчас с вопросами пристану.

А еще я узнал кое-что интересное для моего будущего путешествия от доктора Боткина. Тот сообщил мне, что за месяц до смерти государь Николай Павлович был абсолютно здоров и страдал исключительно от нервных переживаний. А сгубили его глупое стечение обстоятельств и гулявший по столице грипп, которые и свели царя в могилу за три недели. Депрессия и нежелание Николая I жить тоже тогда сыграли свою роль. В моем случае это не станет проблемой.

То есть получается, что когда я попаду в тело Николая I, мне не придется бороться со смертельной болезнью. И если предприму правильные меры, то выживу и смогу немало сделать для будущего страны.

Еще повоюем!

Громкие звуки оркестра ворвались в уши, заставив меня очнуться.

Полонез!

Какой полонез?

Я тряхнул головой, прогоняя сонную муть, и открыл глаза.

Передо мной скакали пары. В масках! Домино и цветные. Маскарад?

Дамы почему-то щеголяли головными уборами в форме уланских и гусарских киверов и отважно шуршали пышными юбками по паркету.

Мужчины в гражданских мундирах, и военные — без масок — в форме разных полков, но без эполет и погон. И те, и другие шпаг и сабель не носили, но на левом плече у каждого коротенькая черная мантия из шелка, в испанском стиле отороченная кружевом и подбитая красным.

И в башмаках. С пряжками. В светлых чулках!

Глаза невольно опустились. На мне были блестящие антрацитовые сапоги без шпор, а ноги туго обтягивали белые лосины.

Как же неудобно! В паху жмет. Хозяйство потеет…

Кресло.

Я в кресле. На балу.

Догадка, словно смачная оплеуха, заставила дернуться. Воротник, застегнутый на все крючки, вдавился в горло.

Все ожидаемо, просто как ни настраивай себя, а переход — всегда немножко шок. Да, я в теле Николая Первого!

Чтобы привести чувства в порядок, сжал глаза и притворился, что все еще сплю.

Перед глазами замелькали картинки недавнего прошлого, которое для окружающего мира будущее.

Полутемная комната в Большом Ливадийском дворце. Запах лекарств. Жалкие попытки втянуть в легкие воздух. Резь под ребрами, будто туда кинжал воткнули. Заплаканное, застывшее лицо княгини Юрьевской. Бледный Саша, вернее император Александр III, сживающий в отчаянии руки. Священник, читающий молитву.

Картинка сменилась. Последний разговор с сыном. Когда еще не свалился.

Мы обсуждали, стоит или нет идти на союз с французами. За окном пышным цветом цвела Крымская весна 1886-го года, в Европе царил мир, и, кажется, разговор еще зашел о будущей поездке Ники по наступлению совершеннолетия.

— Хочу его к микадо отправить, чтобы укрепить союз, — сказал тогда Саша.

А я взорвался криком:

— Нет!

И удар в сердце. И воздух исчез, не вздохнуть.

Последнее причастие.

Отходная молитва.

Спасительная темнота.

… Но как же надоело умирать!

Рука метнулась к воротнику, чтобы его расстегнуть.

«Нет! Нельзя! Николай — человек в футляре, вечно застегнутый на все пуговицы. Будто ты не читал и не готовился», — отругал себя и на всякий случай, чтобы окончательно удостовериться, коснулся подбородка.

Гладко выбрит. Все верно. Николай батькович собственной персоной.

Снова открыл глаза и внимательно огляделся.

Сидел я в нечто вроде алькове, скрытый от танцующих царившей в нем полутьмой.

Сразу вспомнил, что Николай на балах-маскарадах требовал ото всех делать вид, что его не узнали, и не дай бог какому-нибудь военному отдать честь. Он любил прятаться от танцующих. Забавлялся без всякой помехи интриговавшими его женскими масками.

Лев Толстой в «Хаджи-Мурате» зачем-то еще наврал, что с таких балов император часто уезжал в обществе приглянувшейся барышни, рискнувшей обменять честь на достойный подарок.

Нет, классик соврамши. Николай I был глубоко верующим человеком, твердо сопротивлявшийся лицемерию эпохи. Честно, без колебаний соблюдал «Закон сакральный» и законы гражданские, стараясь подать пример подданным. И исповедовал идеалы рыцарства. Что, впрочем, не мешало ему вечно попадать впросак в оценке действительных намерений своих оппонентов.