Душой заговора был генерал от кавалерии и канцлер Мальтийского ордена граф фон дер Пален, второй генерал-губернатор Петербурга (первым был цесаревич). Человек, вознесенный на самый верх императором. Практически диктатор, сконцентрировавший в своих руках управление иностранными делами, полицией, финансами, почтой.

Чего ему не хватало? Стабильности? Ну, он ее получил в итоге в полной мере — в виде ссылки до конца своей жизни в курляндском имении, по иронии судьбы называвшемся «Милость Павла», Paulsgnade.

Он обещал вовлеченному в заговор Александру, что с головы отца не упадет ни один волосок. А своим подельникам сказал:

— Не разбив яиц, яичницу не изжаришь.

История Палена — это история величайшего в мире предательства. Марк Юний Брут на его фоне — жалкий юнец. Правда, в душе Петра Алексеевича не было место античной доблести или будущей бескорыстной жертвенности народовольцев — одно коварство и ложь, столь ценимые качества при дворе Екатерины Великой.

Добродушный веселый богатырь, он врал в лицо своему монарху, уверяя, что у него все под контролем, что он сам состоит в заговоре, чтобы его раскрыть в нужный момент. Водил Павла за нос с непоколебимым апломбом, несомненно испытывая удовольствие от своей находчивости, от своей изобретательности и ловкости. Пфификология (от немецкого pfifig — пронырливый) — так он называл свою политику. Наверняка повторяя про себя: «я тебе не куколка, которую по твоей прихоти можно опрокинуть вверх дном, а потом снова поставить на ноги».

Курляндский барончик, что он о себе возомнил⁈ О, я уже предвкушал нашу встречу!

Кто ему и таким типам, как кондотьер из Ганновера Беннигсен или грузин Яшвиль, которого мальчиком привезли ко двору Екатерины, дал право говорить от имени всей России?

Восемнадцатый век?

Видит бог, Россия нуждалась в русскости, отнятой у нее этим веком.

— Ваше Величество! Подъезжаем! — окликнул меня Байков, возвращая в реальный мир.

Таганрог с его правильной планировкой и регулярной застройкой мне неожиданно глянулся. В городе крутились огромные деньги от азовской торговли, и это чувствовалось. Гимназия, биржа, красивые особняки в стиле классицизма с портиками, колоннами и треугольными фронтонами, банк и даже лестница к морю, предвосхитившая одесскую.

Укутанный, как в пеструю шаль, осенними садами, Таганрог жил тихой неторопливой жизнью. Особый шарм придавали опрятные улицы, обсаженные в два ряда тенистыми деревьями — белой акацией, тополями, каштанами, платанами. Коляска ехала словно в тоннеле из багряной листвы.

Уже вечерело. Закрывались лавки — греческие и итальянские. Жители возвращались с церковной службы. В окнах одно- двухэтажных чистеньких домов загорались огни.

Царская чета проживала на Греческой улице, в особняке под невысокой четырехскатной крышей. В сентябре Александр, готовясь к приезду жены, лично участвовал в его обустройстве — расставлял мебель с гнутыми ножками, вешал картины, прихваченные из Петербурга, распоряжался устройством буфета, размещением походной церкви.

Дом сложно было назвать дворцом. Одноэтажный, на каменном полуподвале, лишенный внешнего вычурного декора и довольно скромный внутри, он подходил скорее семье зажиточного помещика, решившего провести зиму в городе.

В короткий период таганрогской жизни, до отъезда в Крым, Александр и Елизавета Алексеевна практически так и жили — неспешно, по-простому, избегая излишней светской мишуры, восхищаясь видом моря во время прогулок и наслаждались уединением.

Половина императрицы состояла из восьми небольших комнат, в коих помещались еще две камер-фрейлины — Валуева и княжна Волконская.

Моя половина включала довольно просторный угловой кабинет в вертикальных обоях со строгим рисунком, служивший также спальней, и полукруглую комнату-туалетную в одно окно на двор. При этих двух комнатах был коридор с просветом из туалетной для дежурного камердинера, а гардеробная была внизу, в подвальном этаже.

Общими были большой сквозной зал, назначенный для приемов, и немалых размеров столовая.

Здесь-то меня и поджидала императрица.

В народе говорят: сорок пять — баба ягодка опять. Это не про Елизавету. Бледная, почти прозрачная, анемичная, она куталась в шаль, хотя в комнатах было тепло. Утонченные черты, словно выточенные из каррарского мрамора, пепельно-белокурые волосы, аккуратно убранные назад и открывавшие высокий лоб под домашним чепцом, — все подчеркивало хрупкую болезненность ее облика. В больших глазах затаилась глубокая, спокойная печаль — не показная, а выстраданная, ставшая частью ее натуры.

Она устремилась мне навстречу, с тревогой вглядываясь в мое лицо.

— Щеки запали. Вы заболели, милый друг? — спросила она с нежностью и участием, в то время как в глазах мелькнула тоска и усталость.

Ей ненадолго суждено пережить мужа, она даже не сможет довезти его тело до Петербурга и скончается в маленьком купеческом Белеве на берегу Оки. Слабое сердце, еле качавшее кровь из-за патологического строения, не выдержит таганрогских испытаний. Краткий лучик света в виде духовного сближения с мужем окажется слишком кратким.

— Милая Lise, тебе придется набраться мужества, — не стал я юлить, хорошо понимая, какие испытания ждут несчастную Елизавету в ближайшие дни.

Она тихонько вскрикнула. Прижала руки к груди. Глаза наполнились слезами.

— Часто отчуждались мы друг от друга, но тем или другим образом снова сходились, — набравшись сил, тихо вымолвила императрица. — Очутившись, наконец, на истинном пути, мы испытываем лишь одну сладость нашего союза. Сколько нам отмерено, столько и приму с благодарностью.

Я склонился и поцеловал ее руки.

— Есть новости от Ермолова? — спросил, чтобы скрыть смущение.

— Да! От него прибыл фельдъегерь. Он обещает быть завтра в Таганроге.

Это прекрасно! Свидания со Львом Кавказа я ждал с особым нетерпением. Слишком многое мне нужно было ему сообщить.

Погода испортилась, осень пришла в Таганрог.

Я смотрел в окно, где свинцовое небо низко нависло над крышами, а редкие прохожие кутались в плащи и спешили мимо. Ветер, сырой и пронзительный, терзал улицу и безжалостно срывал листья с деревьев в маленьком саду, примыкающему к дому.

Неможилось.

Вернулись мышечные боли, поясницу ломило. Не потому, что провел ночь на диване, а потому, что близилась главная атака болезни. Вирус незаметно делал свое черное дело.

Стараясь об этом не думать, все утро провел за длинным столом, занимавшим пространство между двумя высокими окнами. Дописывал «завещание» Николаю.

Передо мною на стене висело большое зеркало, и я мог рассматривать свое осунувшееся лицо, подмечая изменения. Lise была права: круглые щеки начали скукоживаться, а под глазами набрякли мешки.

Почему так рано⁈

Я негодовал на Шайтана, понимая, что, если все так пойдет и дальше, то даже месяца в теле Александра I не проживу. Сколько он украл у меня — неделю, десять дней?

Эмоции эмоциями, но никто не снимал с меня обязанности, пусть и придуманной, странной, наставить будущего императора Николая Павловича на путь истинный. На дорогу, которая приведет Россию к торжеству, а не к позору Крымской войны.

Этого я желал всей душой — не только потому, что обладал послезнанием, но и потому, что очень глубоко прочувствовал весь трагизм севастопольской эпопеи. Как горел город, разрушаемый бомбами. Как торчали из воды мачты затопленных кораблей. Как везли на скрипучих арбах-маджарах и несли на носилках раненых и мертвых русских солдат и матросов. Пепел Севастополя стучал в мое сердце, и я не мог с этим ничего поделать.

Кавказская война. С этого все началось. Именно наши неудачи внушили врагам ложное чувство нашей уязвимости.