Людвигсбург, «Версаль Швабии».18 зданий с 452 комнатами. Барокко, рококо, неоклассицизм и ампир — архитектура на любой вкус. Позолота, венецианские зеркала, Амуры-Купидончики, хрусталь, фарфор… У меня так и вертелся на языке вопрос к Марии Федоровне: «что ж ты постоянно ныла, что родне не хватает денег?»

Мне достался дворец Монрепо, а Наполеон для себя выбрал дворец Фаворит. Не иначе как с намеком.

Я ждал, что встречу великого выпендрежника, и не ошибся в своих предположениях.

Короля делает свита?

О, это было что-то с чем-то.

Когда я в сопровождении десятка моих генералов вошел в Мраморный зал, мне показалось, что попал на ферму по разведению павлинов. Будущие маршалы Франции были разодеты в яркие наряды, не поскупившись на золото и шелка. Они вполне соответствовали интерьеру — высоким потолкам, массивным лепным украшениям, пышным орнаментам и большим хрустальным люстрам.

Провинциальные выскочки, не ведающие, что такое бонтон!

Средь шумной толпы огромным ростом выделялся генерал Мортье, один из немногих, кто мог похвастать приличными манерами. Особенно на фоне своего рыжего коллеги, разившего ядреным выхлопом, как картечью.

Это был посол Франции в Гельветической республике и генерал-инспектор кавалерии Ней собственной персоной. «Храбрейший из храбрых», видимо, искренне был уверен, что здоровая печень для солдата — излишняя роскошь.

Рядом с ним отирался смазливый кавалерист, напоминавший длинной кудрявой шевелюрой рок-музыканта из будущего. Он сыпал остротами, задавшись целью убедить всех в своей непроходимой тупости. Его плоские двусмысленные изречения со ссылками на древнегреческие мифы обличали в нем неуча, изгнанного из первого класса дней через десять после начала учебы.

— На моей шпаге написано «Честь и дамы». «Я вам не верю», — утверждала чертовка. — Покажите', — громко рассказывал «кудрявый» коллегам при моем приближении. — Что ж мне было делать, пришлось обнажить свое оружие, как Пан — свой меч.

Болван! Пан играл на свирели и к мечам не имел никакого отношения. Понабрал Бони себе свиту по объявлению!

Этим шутом гороховым оказался Иоахим Мюрат, будущий король Неаполитанский. Крупно попали любители макарон, если мне не удастся поменять ход событий.

— Где первый консул? — приняв горделивый вид и оперевшись на трость, грозно спросил я, когда он представился.

— Сейчас, сейчас, — зачистил смешавшийся Мюрат с высоты своего немалого роста.

Дипломатическая бестактность!

Что себе позволяет этот недомерок Наполеон⁈ Он должен был ждать моего появления, а не заставлять меня ждать его!

Двери напротив распахнулись.

В зал вошли четыре рослых бородатых гренадера из Консульской гвардии в высоких медвежьих шапках. Между ними шел он, пожизненный первый консул Французской республики или будущий враг рода человеческого, он же — «корсиканское чудовище».

Недомерок?

Какой кретин это придумал⁈

Наполеон был выше меня. Вполне себе средний рост для нынешнего времени.

Конечно, когда рядом с тобой великаны-гвардейцы, а Мортье и Мюрата можно записывать в баскетбольную команду, выглядишь скромно. Или он нарочно пустил слух о своем росте через фразу генералу Ожеро: «вы выше меня ростом на целую голову. Но если вы и впредь посмеете не подчиняться моим приказам, я мигом лишу вас этого преимущества!»?

Наполеон хотел с первой минуты встречи заставить меня смешаться — выставив себя хозяином замка.

И у него получилось. Правда, по иной причине.

Конечно, я волновался перед встречей с легендой. А тут еще такое открытие!

У императора было чистое, слегка смугловатое лицо с правильными чертами: небольшой прямой нос с едва заметной горбинкой на переносице, тёмно-русые волосы, голубые глаза, которые из-за почти чёрных ресниц выглядели очень выразительно.

На нем был темно-зеленый мундир с красной выпушкой и наискось срезанными отворотами, чтобы был виден белый камзол с маленькими пуговицами. На плечах полковничьи эполеты. Ботфорты выше колена из глянцеватой кожи с легкими золотыми шпорами. Шпага на бедре, а в руке — знаменитая треуголка.

Камзол не скрывал склонности к полноте. А еще благородно-воинственная мина на лице — театральная, как по мне. Вот, пожалуй, и все недостатки.

На мгновение он лишился напыщенного вида. Даже замедлился.

Готов поспорить, его поразил контраст между нашими свитами. Разодетые павлины-французы и русские в строгих военных мундирах. Для боевого генерала сравнение выглядело явно не в пользу своих соратников.

Эти темно-зеленые мундиры — мой был таким же, не считая синей орденской ленты через плечо — стали своего рода компромиссом. Никаких эполетов, ярких выпушек и золотых галунов. Только знаки отличия в петлицах и очень простой покрой фрачного типа, а также офицерский шарф, единственная дорогая вещь во всем комплекте.

И минимум орденов на груди, я специально на этом настоял.

Справился с собой Наполеон быстро, ускорил шаг и подошел ко мне почти вплотную.

— Государь, брат мой! — совершил он новую бестактность, поскольку не мог называть меня своим братом. Сперва ему требовалось объявить себя императором.

Не дав мне возразить, он быстро шагнул ко мне и торопливо заключил в объятья.

Мы трижды расцеловались в щеки.

Чрезвычайно довольный собой, первый консул быстро оглянулся, отслеживая общую реакцию. Убедился, что все идет хорошо, и тут же предложил:

— Уединимся?

Я не возражал. Мне даже понравился его деловой поход, без всяких там «как доехали?», жена и дети здоровы?' и прочей лабуды.

Мы отправились в Зеркальный кабинет, миновав анфиладу из нескольких залов и воспользовавшись хитрым скрытым ходом.

Зеркальным кабинет назывался потому, что в нем было — кто бы мог подумать? — очень много зеркал. Они визуально расширяли пространство и создавали эффект настоящего праздника света и… праздника нарцисса. Тот, кто кайфовал, любуясь на свое отражение, здесь чувствовал себя как в раю.

Наполеон любил.

Мы сели за стол, и я заметил, как он несколько раз посмотрел на себя поверх моего плеча.

Он все-таки не удержался от праздных вопросов, традиционной формулы вежливости. Видимо, нащупывал линию беседы.

Французский первого лица республики был весьма посредственным, чувствовался корсиканский акцент. Моя речь в сравнении с его звучала эталонно.

— Мой генерал, вы с вами оба люди военные и умеем ценить время. Давайте сразу к делу, — спокойно предложил я.

Бони был приятно удивлен.

— Могу я позвать сюда моего министра иностранных дел?

— Лучше пока без него, — поморщился я. — Все сказанное в этой комнате останется здесь, договорились?

Такая постановка вопроса несколько сбила первого консула.

— Все настолько секретно?

— Это даже слабо сказано!

Он был заинтригован. И сбит с толку. Полководец и в дипломатии предпочитал давить.

А когда давить не на что?

Насколько я знал, Наполеон держал все нити внешней политики в своих руках. Сам диктовал инструкции послам, лично вёл переговоры и требовал от министров беспрекословного исполнения. При этом он умел использовать таланты других: Талейран и Фуше решали тонкие задачи, но в рамках заданной императором линии.

Еще я был уверен, что он приготовил мне несколько ловушек.

Об одной догадаться несложно. Это тема с разделом Турции. Будет что-то еще, но что?

— Когда вы намерены объявить себя императором? Сразу хочу обозначить: со стороны России возражений не будет, — выбил я почву у него из-под ног.

Мы словно поменялись местами на поле боя. Это он предпочитал атаковать и бить изо всех орудий в нужную точку.

А я ударил первым. Самым мощным калибром.

Бони растерялся.

— Время еще не пришло, — осторожно ответил он.

— Буду ждать с нетерпением, когда смогу назвать вас братом.