Двадцать девять месяцев спустя он произнёс их сам.

Сычёв не заплакал.

Он постоял, потом кивнул — коротко, по-хозяйски, как кивал, принимая накладную, — и сказал:

— Ясно.

И добавил:

— Тогда я вам дела сдам. Мне трое суток надо.

Комиссия была третьего декабря в армейском госпитале в Речице.

Она длилась сорок минут и вынесла заключение: негоден к строевой службе, годен к нестроевой вне действующей армии.

Формула была стандартная.

Ковалёв в тот же день написал ещё одну бумагу — и вот эту он писал с удовольствием, впервые за долгое время.

Он написал письмо подполковнику Дрозду, в штаб артиллерии фронта, и в письме было сказано следующее.

Что старшина Сычёв П. И., 1893 г.р., признан негодным к строевой службе. Что за время войны означенный товарищ проявил себя как исключительный специалист по материально-техническому обеспечению, обладающий качествами, которые не описываются должностными обязанностями и не устанавливаются при подборе по документам. Что именно эти качества обеспечивали полку боеприпас, имущество и ремонт в условиях, когда штатные пути снабжения не срабатывали. Что таких людей единицы и что использование их на нестроевых должностях общего порядка — писарем, кладовщиком, каптенармусом — есть прямая растрата.

И далее — просьба: ходатайствовать о назначении т. Сычёва на должность, связанную со снабжением, в запасном артиллерийском полку либо на армейском артиллерийском складе, с правом самостоятельных сношений, а также о привлечении его к обучению старшин формируемых частей.

«Прошу отнестись к настоящему письму не как к ходатайству о заслуженном человеке, а как к вопросу целесообразности. Люди этой специальности нигде не готовятся. Единственный способ их получить — научить у того, кто умеет. Такой человек у нас есть, и он завтра уезжает».

Дрозд ответил девятнадцатого декабря.

Сычёва назначили на армейский артиллерийский склад, помощником начальника по снабжению частей, и с февраля сорок четвёртого он читал занятия старшинам в запасном полку — сорок часов, по своей программе, которую написал сам и в которой первым разделом стояло: «Знакомство с людьми смежных частей и учёт взаимных одолжений».

Дела он сдавал двое суток.

Полторанин ходил за ним с тетрадью и записывал, и Сычёв водил его по расположению, по складам, по хозвзводу и по чужим частям в радиусе двадцати километров, и знакомил.

— Это капитан Некрасов, тринадцатая бригада. За ним четыре ската с июля. Он отдаст, он человек порядочный, только напоминать надо раз в месяц, он забывчивый.

— Это Афанасий Кузьмич, сварщик, из МТС в Плоском, теперь тут. Ему сала.

— Это старшина из сто девяносто седьмого. Он мне должен с августа сорок второго. Я с него не беру, я держу. Вы тоже не берите, пока не припрёт.

Полторанин записал за двое суток сорок одну фамилию.

Первого декабря вечером Ковалёв зашёл к Сычёву в последний раз.

Старшина складывал вещмешок.

Тетрадь лежала на койке — та самая, коленкоровая, с чёрной резинкой.

— Пётр Игнатьевич.

— Я.

— Тетрадь берёте с собой?

— Беру, — сказал Сычёв. — Там долги. Долги за мной, значит, и тетрадь при мне.

— А клушинский?

Сычёв застегнул мешок.

— И клушинский, — сказал он. — Он мой. Я его записал, я его и понесу. Придумаю чего-нибудь.

— Восемь месяцев уже придумываете.

— Ну так и буду, — сказал старшина спокойно. — Товарищ майор, вы не думайте, я не мучаюсь. Я просто не закрываю. Есть долги, которые отдаются, а есть, которые носятся. Я его донесу.

Ковалёв кивнул.

— Одну вещь прошу, — сказал он.

— Какую?

— Ту страницу, где мёртвые. Перепишите и оставьте мне.

Сычёв посмотрел на него.

— Зачем?

— Затем, что я в августе сказал одной женщине в деревне Плоское, что список существует только тогда, когда он в двух местах, — сказал Ковалёв. — И я в это верю. Долги ваши — берите. Мёртвые — общие.

Старшина сел на койку, достал тетрадь, вырвал двойной лист из середины другой, чистой, и переписывал сорок минут.

Он переписывал не спеша, теми же круглыми аккуратными буквами без наклона, сверяясь, и один раз спросил:

— Гудкова расчёт — две фамилии мы тогда не знали. Узнали?

— Узнали. Одну. Вторую Тюрин тоже не помнит.

— Тогда так и напишу: «фамилия не установлена», и место оставлю.

Он дописал, подул на чернильный карандаш, сложил лист вдвое и отдал.

Тридцать одна строчка. Двадцать девять раз одно и то же.

Ковалёв взял лист и положил в планшет — под карту, туда, где лежали серая книжка и фотография.

— Товарищ майор, — сказал Сычёв.

— Да?

— А вы свою тетрадь берегите. — Он застегнул шинель. — Вы там много лишнего пишете.

— Знаю.

— Вам один человек уже говорил, чтоб вы её сожгли.

— Говорил.

— Не жгите, — сказал Сычёв. — Но и не всё пишите.

Он подумал и добавил:

— А то, что напишете, — в двух местах держите. Вы же сами сказали.

Уезжал он второго декабря утром.

Пантелеев подал сани — сам, не спрашивая разрешения, с лучшей парой и с сеном, застеленным чистым брезентом, тем самым третьим, списанным как пришедший в негодность.

Провожали человек сорок.

Никто ничего не говорил. Сычёв обошёл всех, каждому пожал руку, каждому сказал что-нибудь короткое и по делу, и Бурмистрову сказал: «Товарищ подполковник, за левым складом яма, туда весной потечёт, перенесите», и Мангасаровой — «Дуся, ты поешь», и Полторанину — «Двадцатого числа Некрасову напомните».

Ковалёву он козырнул и сказал:

— Разрешите отбыть.

— Отбывайте.

Сани тронулись, Пантелеев щёлкнул вожжами, и они поехали по дороге за деревню, и Ковалёв стоял и смотрел, пока они не скрылись за поворотом, и это заняло минуты три, потому что дорога была длинная и прямая.

Вечером он сел писать.

Он долго не мог начать и в конце концов записал всё по порядку, как записывал всегда.

'30.11.43. Полк преобразован в гвардейский. 1.12.43. Направил старшину Сычёва П. И. на ВВК. 3.12.43. Заключение: негоден к строевой.

Записываю, потому что это три записи об одном.

За девять месяцев я принял полк, которого не было, и собрал его, и трижды израсходовал, и трижды собрал заново. За это полку дали гвардию.

За те же девять месяцев я списал: одно орудие — на дне Днепра, оно до сих пор числится за мной вместе с панорамой; людей — тысячу с лишним, из них сто двадцать в графе «убит»; и последним — единственного человека, который вёл счёт всему и всем, включая тех, кого не считал никто.

Сначала списывают железо. Потом людей. Потом того, кто считал.

Это правильный порядок, и он от меня не зависит, и я бы ничего в нём не изменил, если бы пришлось решать заново. Я проверил себя дважды.

Но записать это надо, потому что потом я забуду, в каком порядке оно шло, и мне будет казаться, что как-то иначе'.

Он отложил карандаш и посидел.

Потом достал из планшета сложенный вдвое лист с тридцатью одной строчкой и развернул его, и перечитал весь, сверху донизу, и сложил обратно.

За окном школы было темно и морозно. На дороге за деревней негромко переговаривались: вторая батарея выходила на ночные занятия — Тюрин гонял новых по нормативу, и Ковалёв слышал его голос, ровный и незлой, и слышал, как лязгают станины.

Завтра полк получал задачу.

Он подвёл итог — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Списал старшину.

В этот раз он спал.

Бурмистров разбудил его затемно, тронув за плечо, и Ковалёв открыл глаза сразу, без перехода, как открывают затвор. Над головой был брезент «доджа», мокрый снаружи и тёплый изнутри от его собственного дыхания. Пахло болотом, бензином и махоркой начштаба.

— Сколько проспал? — спросил Ковалёв.