Полк вывели на левый берег в ночь на шестое.

Переправлялись на пароме понтонного батальона — том самом, до которого двадцать шестого сентября была очередь на трое суток вперёд.

Теперь паром был, и очереди не было, и за одну ходку перевезли всё.

Итог Бурмистров доложил седьмого октября.

За период с 27.9 по 5.10:

Отбито атак — двадцать девять. Уничтожено танков и самоходных орудий противника — девятнадцать, подтверждено осмотром на местности; спорных семь, отданы соседям.

Потери: убито пятьдесят восемь, ранено семьдесят одного, из них эвакуировано сорок четыре. Налицо личного состава — восемьдесят один человек.

Матчасть: потеряно пять орудий. Налицо четыре: два 76-мм, два 57-мм. Выстрелов 57-мм израсходовано сорок один, остаток двенадцать.

Из командиров батарей налицо: старший лейтенант Тюрин. Из состава полка, принятого в Татищеве в марте: двадцать девять человек.

Ковалёв слушал и записывал.

Он записал последнюю цифру и посмотрел на неё.

Двадцать девять из трёхсот двадцати одного.

В июле Бурмистров сказал ему, что пятьдесят восемь — это очень хорошо, потому что из пятидесяти восьми можно сделать полк.

Из двадцати девяти, по той же логике, было нельзя.

— Бурмистров.

— Я.

— Двадцать девять. Что скажете?

Начальник штаба посмотрел на него.

— Скажу, что нас не расформируют, — сказал он.

— Почему?

— Потому что плацдарм держали, — сказал Бурмистров. — За это не расформировывают. За это, товарищ майор, дают другое.

Он оказался прав, но это выяснилось только в ноябре.

Ковалёв сел писать в ночь на восьмое, на левом берегу, под крышей, в первый раз за двенадцать суток раздевшись.

Он записал про плацдарм всё, что считал нужным.

Что на плацдарме глубиной менее километра вся система противотанковой обороны, построенная на маневре, не работает, и что вместо маневра орудиями надо строить маневр людьми: орудие врастает в землю и стоит, а расчёт кочует по трём ровикам, и это снижает потери расчётов вдвое против стояния в одном.

Что орудие — железо, и его чинят, а расчёт не чинят.

Что на пятачке единственный ориентир — линия берега или террасы, и строить надо от неё, потому что она не исчезает ни в дыму, ни ночью.

Что подача боеприпасов лодками через реку определяет всё остальное: полк расходует в сутки больше, чем шесть лодок могут перевезти за ночь, и это надо считать до переправы, а не после.

Что связь через водную преграду должна быть тройной: кабель по дну, кабель на поплавках и радио, — и что при двух из трёх она всё равно рвётся.

Потом он остановился и долго не писал.

Потом написал:

'Сегодня выяснилось, что человек может сказать другому человеку только правду и всё равно соврать.

Я не сказал ей ни одного ложного слова. Контузия была, число верное, ухо не слышало три недели, запись есть в книжке. Фамилия связиста настоящая, и он действительно погиб, и пункты действительно его.

И всё вместе — ложь, потому что она спрашивала не об этом.

Я выбрал это не потому, что так лучше. Я выбрал это потому, что у меня было двенадцать минут, а на правду нужен час, и потому, что после правды ей надо было бы с этим остаться — там, у аппарата, под накатом, одной.

Я говорю себе, что пожалел её. Проверить это нельзя. Возможно, я пожалел себя'.

Он посмотрел на написанное и приписал ниже одну строчку, в которой не было ни малейшей необходимости:

«Она сказала, что будет писать матери. Это правильно, и это больше, чем сделал я».

Он закрыл тетрадь, погасил коптилку и лёг.

За стеной, на левом берегу, было тихо; на правом, за рекой, в темноте, стучали лопаты — там уже копали другие.

Он подвёл итог — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Плацдарм держали.

К середине ноября полк снова был полком.

Его вывели на доукомплектование восьмого октября, сразу после Днепра, и стоял он до начала ноября в тылу армии, в сосновом лесу под Лоевом, и за эти четыре недели получил всё, что положено по штату.

Двадцать орудий: шестнадцать ЗиС-три и четыре ЗиС-два.

Триста одиннадцать человек.

Боеприпас по полтора комплекта, и к пятьдесят седьмым — сто сорок четыре выстрела, и никто по этому поводу больше не спорил, потому что подача была установлена директивой, как и обещал сопровождающий ещё в июле.

Из тех, кто принимал полк в Татищеве в марте, оставалось двадцать семь человек.

Бурмистров подал строевую записку восьмого ноября, и Ковалёв прочёл её и сказал:

— По бумагам это тот же полк, что вышел из Татищева.

— По бумагам — тот же, — согласился Бурмистров. — Тот же номер, то же знамя, та же печать.

— А по существу?

Начальник штаба подумал.

— По существу — двадцать семь человек, — сказал он. — Полк — это они. Остальное приложилось.

С десятого ноября полк был в боях под Речицей, и это были нормальные, обыкновенные, никак не запоминающиеся бои, в которых полк за неделю сжёг девять машин и потерял три орудия и сорок человек, и получил взамен орудия и людей в ту же неделю, потому что подача наконец стала работать так, как Ковалёв просил в июле.

Восемнадцатого ноября, в четвёртом часу дня, к штабу полка подъехала попутная полуторка, и с неё слез старшина Сычёв.

Ковалёв в это время был на второй батарее, и ему доложили, и он пошёл.

Он шёл четыреста метров и за эти четыреста метров успел подумать много всякого и ни к чему не приготовился.

Сычёв стоял у крыльца школьного здания, в котором помещался штаб, — в новой шинели не по фигуре, с вещевым мешком у ног, и разговаривал с Кострюковым.

Он обернулся первым.

Ковалёв остановился в трёх шагах и посмотрел на него.

Сычёв похудел так, как худеют после полостной операции: не с лица, а весь, изнутри, — шея стала тонкой, и воротник шинели стоял вокруг неё свободно. Он держался прямо, но держался не так, как держатся от природы, а так, как держатся нарочно.

Ему исполнилось пятьдесят в октябре, в госпитале.

— Товарищ майор, — сказал Сычёв и вытянулся. — Старшина Сычёв из госпиталя прибыл. Признан годным к строевой службе с ограничениями. Направлен в свою часть согласно пункту восьмому приказа ноль пятьсот двадцать восемь.

— Здравствуйте, Пётр Игнатьевич.

— Здравия желаю. — Старшина помолчал секунду и добавил ровно то, чего Ковалёв и ждал: — Разрешите сразу спросить. Что вы тут без меня подписали не глядя?

— Много чего, — сказал Ковалёв.

— Ну вот, — сказал Сычёв. — Я так и думал.

Они пожали друг другу руки, и рука у старшины была холодная и не такая, как раньше.

Полторанин пришёл сам, через сорок минут, и принёс книгу учёта.

— Товарищ майор. Разрешите доложить: я готов сдать должность старшине Сычёву. У меня всё в порядке, опись на сегодняшнее число, недостач нет, по трём позициям рапорты в работе.

Он сказал это прямо и без обиды, и Ковалёв ему за это мысленно поставил высокую оценку.

— Сдавать не будете, — сказал Ковалёв. — Вы остаётесь.

— Товарищ майор…

— Слушайте решение. Сычёв — старшина полка. Вы — старшина, но не в этой должности: я вас ставлю на снабжение боеприпасами и перевожу помощником начальника штаба по тылу, должность вакантна с июля. Учёт, документы, отчётность — всё ваше. Сычёв — доставание.

Полторанин моргнул.

— А это разве разные вещи?

— Разные, — сказал Сычёв, стоявший рядом. — Товарищ Полторанин, вы не обижайтесь. Учёт — это когда у тебя всё записано. А доставание — это когда у тебя всё есть. Я вот пятьдесят лет живу, и мне записанное ни разу не помогло, а лежащее в ящике помогало каждый день.

— Так ведь без учёта не спишешь.

— Не спишешь, — согласился Сычёв. — Так вы и не списывайте. Вы записывайте. А я найду.

Он протянул руку.

— Вы, говорят, гать хорошо стелете.

Полторанин пожал руку и сказал, что хорошо.