— Что тут поделать, Ваше Величество. Мы сами к этому шли. Весь прошлый год моя бывшая дивизия занималась переделкой кремневых ружей в пистонные с бельгийской пулей. Штуцера только у застрельщиков. Их и готовили к стрельбам. На остальных пороха практически не выделялось.

— Знаю, — вздохнул я. — Как и то, что одна русская храбрость хранит страну от большой беды. И еще Божья защита. Союзников с самого начала преследовали неудачи. Холера в Болгарии. Неразбериха в альминском сражении. Буря. Нынешний кризис. Но резерв подаренной нам удачи подошел к концу. Если только…

— Если только срочно не ударить по англичанам! — догадался Лабынцев. — Я все понял! Меншиков трус и прохостина. И вы едете подтолкнуть армию к решительным действиям. Тогда зачем думать о Евпатории? Только вперед! Доверьтесь Хрулеву. Степан Александрович один из немногих наших генералов, кто еще себя покажет.

Эти слова окончательно победили мои сомнения. Выбор сделан, еду в Бахчисарай. Тем более, Хрулев в другой истории покажет себя героически при обороне Севастополя. Как одним из немногих генералов, заслуживающий уважения. Буду надеяться, что и сейчас не подведет и точно последует моим советам.

Я заглянул Лабынцеву в лицо и спросил без обиняков:

— А ты? Ты себя покажешь?

Иван Михайлович замер. Напускное безразличие слетело как шелуха.

— Что вы хотите мне поручить?

— Большое сражение.

— Но почему я?

— У тебя большой опыт штурма укреплений в горах. Так?

— Да, — осторожно согласился Лабынцев.

— Ты в боях на Кавказе придумал тактику цепей и перекатных цепей. Так?

— Было дело. Но никто мое начинание не поддержал, — голос генерала дрогнул. — А напрасно. Насколько мне известно, под Севастополем плотность огня такая, что о плотных колоннах нужно забыть.

— Вот и научишь. Только быстро.

Лабынцев совсем не обрадовался. Хмуро буркнул под нос:

— Даже если дадите мне одну-две дивизии, что я могу сделать? С кем воевать? С теми, кто так дорожит своим положением, что всего боится?

— Сам подберешь командиров. Лично выберешь. Вмешиваться не буду. А начнут мешать… Вот увидишь, как головы полетят.

— Как было с князем Дидиани? — тускло блеснул прокуренными зубами генерал.

Показательную историю он вспомнил. Яркую. Ее потом долго обсуждали в войсках. Правда, без должных выводов.

1837-й год. Тифлис. Мадатовская площадь. Шеренги Эриванского полка. Многотысячная толпа горожан.

— Где полковник Дадиан, ваш командир⁈ — рычит прибывший царь.

— Приболел, — отвечает его тесть, старый барон Розен, начальствующий на Кавказе. Он бледен, голос дрожит в ожидании беды.

— Привести его сюда! — требует Николай.

Появляется шатающийся князь Дадиани.

— Ты обманул мое доверие! — заходится в ярости монарх. Ему доложили, что командир полка превратил славных эриванцев практически в крепостных, заставляя работать на себя. — Снять!

Он тычет пальцем в флигель-адъютантский аксельбант и, не дождавшись, пока полковник справится с застежкой, хватается сам за золотой шнур. Рвет его с треском. Вместе с погоном.

— Арестовать!

Занавес.

За скобками остался вопрос, отчего же Николая Первый так быстро утратил воинственный дух. Почему, к примеру, не лишил почетного чина барона Клейнмихеля, когда получил бумаги с многочисленными купеческими жалобами на обман при строительстве дорог? Почему лишь посмеялся и спустил все на тормозах? Какое-то избирательное правосудие.

Со мной будет по-другому. Жертва уже намечена. Осталось лишь добраться до главной квартиры.

В морозной мгле, зажатые снежными холмами и взгорьями, от Карасубазара до Севастополя разбросались по долинам части Крымской армии.

Пехота, артиллерия, конница, пионеры, интендантские службы, жандармские команды. Все частные дома забиты ранеными.

В бывших гостиницах доктора оперировали на бильярдных столах.

Те же, кто еще жив, кто не попал в руки хирургов и медсестер из Крестовоздвиженской общины, ютились в землянках.

Дым от тысяч костров и импровизированных печурок сливался в едкий туман. Остро пахло гарью, немытыми телами, навозом и нечистотами.

Бивуак он и есть бивуак. Никогда раньше не сталкивался, но примерно так и представлял. И видел то, что меня категорически не устраивало — люди бездельничали, ожидая отправки в Севастополь.

Никто не проводил учений. Ладно стрелковые — это понятно, с порохом напряг. А перестроения? Или штыковой бой? Схватки с союзниками показали, что в рукопашке они нам ни в чем не уступают, а порой и превосходят. Инкерман — свидетель: те же англичане в штыки ходить умеют да еще как.

Так ведь нет же! Ангел русской беспечности распростер свои крылья над армией Меншикова, и командиры пребывали в счастливом заблуждении, что под Севастополем сложилась патовая ситуация.

Ох, отольются им мышкины слезки!

Меня ждали.

Кто-то расторопный — возможно, не один — понесся вперед моего поезда и принес генералам пугающую весть в расчете на будущую помощь в карьере:

— Царь едет!

Меня перехватили в Бахчисарае. Войска, построенные шпалерами, почетный караул, оркестр с неизменным народными гимном. Главные начальники в полном составе. Только без Меншикова. Этот «страус» сказался больным и заперся на замок в своем маленьком домике на Северной стороне Севастополя.

— Где мои сыновья? — накинулся на встретивших генералов.

— Их императорские высочества Николай и Михаил Николаевичи не посмели без вашего разрешения покинуть позиции.

— А вы, значит, посмели. Ну-ну. Сейчас поговорим.

Высокое военное начальство растерянно переглянулось и начало меня дружно уговаривать передохнуть с дороги. Решили, что мой гнев вызван дорожными приключениями и момент расправы лучше оттянуть?

Наивные албанские юноши!

Ханский дворец, знакомый Николаю по предыдущим визитам, отвели под раненых, и мне предложили небольшой особнячок генеральши Бухариной. Один из лучших в городе, крытый черепицей, сложенный из охристого известняка, с небольшой галереей, подходящей для размещения поста охраны, этот дом стоял на левом берегу речки Чурук-су, неподалеку от греческого Свято-Николаевского собора.

Задерживаться здесь в мои планы не входило. Но куда деваться? Делегация от отцов города, хлеб-соль, предложение посетить госпиталь, просьба старого протоиерея Георгия Спиранди помолиться в соборе за победу русского оружия.

Генералы слезно поддержали.

В толпе встречающих заметил старого знакомого, Симу Соломоновича Бобовича. Того самого, связанного с загадочной Айбике, с которой не смог встретиться в теле Александра II. Он представлял караимскую общину.

Мелькнула мысль позвать его на частную аудиенцию, расспросить, но тут же ее отогнал.

Некогда! Все потом! Как только услышал, что Пирогов здесь, понял, что время даром в Бахчисарае не потрачу.

Быстро привел себя в порядок после поездки и отправился в военно-временный госпиталь в ханский дворец.

Внешне он все также был прекрасен и экзотичен. Но не внутри. Приют восточной неги превратилось в обитель страданий, полную криков боли и призывов о помощи. Исчезли мавританские драпировки, мраморные столы, хитрые разукрашенные зеркала, фарфоровые шандалы, хрустальные люстры. В залах поставили деревянные нары, разместили медицинское оборудование, а в одном из изящных двориков профессор Пирогов в белой рубашке и черном фартуке вел осмотр раненых. Он скупо бросал помогавшей ему медсестре: «на ампутацию!», «к тяжелым!», «в карантинное помещение!».

Я знал, что за всю войну общие безвозвратные потери от ранений и болезней в Крымской армии составят ее треть. Жуткая цифра. Мне кровь из носа нужно было придумать, как переломить ситуацию. Единственный, на кого надеялся, это Николай Иванович. Ждал его подсказок как манны небесной.