В два часа двадцать минут началось.

Он услышал это раньше, чем понял, что слышит: низкий, ровный, длинный звук, пришедший с северо-запада, — не удар, а именно звук, будто где-то за горизонтом разом тронулся с места тяжёлый состав.

Ковалёв вышел из блиндажа.

На западе, по всему краю неба, стояло дрожащее розовое зарево — сплошное, без вспышек, потому что отдельных вспышек на таком расстоянии уже не разобрать. Земля под ногами шла мелкой дрожью.

Он стоял и слушал профессионально, как слушал всю жизнь.

Плотность была огромная. Он прикинул фронт — километров десять, может, пятнадцать, не больше. Работали орудия всех калибров, включая тяжёлые, и работали реактивные — их он узнавал по характерному смазанному гулу, идущему пачками.

И работали они не по площадям вообще, а по чему-то заранее намеченному: огонь шёл сосредоточенно, кусками, с переносами.

Из блиндажа вышел Бурмистров — одетый, в фуражке, будто и не ложился, а он и не ложился.

— Это по ним, — сказал он.

— По ним, — согласился Ковалёв.

— По исходным.

— По исходным, — сказал Ковалёв.

И вот тут его наконец достало то, что весь день ходило вокруг, а теперь встало прямо перед ним.

Наша артиллерия била по немецким исходным позициям в два часа двадцать минут ночи.

Чтобы ударить в два двадцать по исходным, надо знать, что в два двадцать немецкая пехота уже на исходных. Чтобы знать это, надо знать, что наступление назначено на утро. Чтобы знать это — надо было узнать сегодня ночью, за час-два до, потому что вчера в это время такого решения ещё не было: он бы почувствовал по движению в тылах, по телефонам, по всему.

Значит, они узнали.

Не он. Разведка. Ночной поиск, пленный, показания, доклад по команде, решение командующего, звонок в штаб артиллерии, команда на батареи — и через час с небольшим тысяча стволов работает по исходным.

Ковалёв стоял и смотрел на розовое зарево, и у него было чувство, которое он не сразу смог назвать.

Двадцать три месяца он таскал на себе эту дату как единственную вещь, которой у него не мог отнять никто. Он не мог ею воспользоваться, не мог о ней рассказать, не мог предупредить — он мог только копать заранее. Она была его тайным капиталом, который невозможно потратить.

А армия узнала её сама. Обычным способом. За два часа до, ценой одного ночного поиска, в котором, надо полагать, кого-то убило.

Его знание опоздало ровно настолько, насколько было бесполезно, — то есть на всю войну.

— Хорошо работают, — сказал Бурмистров.

— Хорошо, — сказал Ковалёв.

Он слушал ещё минут двадцать, и постепенно к чувству ненужности прибавилось другое, гораздо более спокойное и, пожалуй, лучшее.

Ему стало легче.

Оттого, что не он один. Оттого, что где-то в двадцати километрах отсюда сидит человек, который сегодня ночью принял то же решение, что принял бы он, — и принял его не по наитию, а по докладу, и привёл в действие не двадцать стволов, а тысячу.

Полк проснулся весь.

Люди вылезли из щелей и стояли, повернувшись на северо-запад, — точно так же, как стояли в Сталинграде девятнадцатого ноября, когда за девяносто километров начиналось.

Никто не шумел. Говорили вполголоса.

— Это наши?

— Наши. Слышишь — туда идёт.

— Ох ты ж…

Ключарёв прибежал к Ковалёву — без пилотки, с планшетом на боку — и остановился в двух шагах.

— Товарищ майор! Это что?

— Это артиллерийская контрподготовка, — сказал Ковалёв. — Бьют по немцам, которые сейчас стоят на исходных перед атакой.

— Значит, они сейчас пойдут?

— Значит, пойдут.

Ключарёв смотрел на зарево, и лицо у него было счастливое.

— Мы их накрыли, — сказал он. — Товарищ майор, мы же их накрыли прямо на исходных! Может, они теперь и не пойдут вовсе?

— Пойдут, — сказал Ковалёв.

— Почему?

Он мог бы ответить коротко. Он ответил длинно, потому что за его спиной стояло человек двадцать и все слушали.

— Потому что контрподготовка не отменяет наступления, — сказал он. — Она его портит. Часть батарей мы накроем, часть пехоты побьём, управление им собьём, и начнут они позже и злее. Это много. Но это не «не пойдут». Наступление такого размера не отменяется от одного огневого налёта, даже очень хорошего. В него вложено слишком много, чтобы его отменить.

— А если…

— Ключарёв, — сказал Ковалёв. — По местам. Всем. Сейчас будет их артподготовка, и по нам она не придёт, мы далеко, — но привыкать смотреть стоя не надо.

Немецкая артподготовка началась в четыре тридцать.

Ковалёв слушал её и сравнивал.

Она была мощнее нашей — по звуку, по времени, по ширине участка. Она шла восемьдесят минут. И она была именно артподготовкой, то есть работой по переднему краю и по глубине обороны: тяжёлое ложилось методично, с переносами вглубь.

Значит, контрподготовка их не сорвала. Значит, потрепала и задержала.

Он записал время начала и конца, ширину участка на глаз, соотношение калибров — всё то, что записывал двадцать три месяца.

В пять тридцать пошла атака: гул артиллерии сменился другим гулом, дробным и частым, в который вплелись авиационные моторы. Над горизонтом на северо-западе встали первые дымы.

Полк стоял в резерве и смотрел.

Приказа не было. Ни в пять тридцать, ни в шесть, ни в семь.

К восьми утра Ковалёв сделал единственное, что мог: отправил спать тех, кто не был занят, потому что полк не спал всю ночь, а работа у полка была впереди, и работа эта начиналась не сегодня.

Сам он спать не пошёл.

Он сидел у входа в блиндаж, на ящике, с картой на коленях, и слушал, как в двадцати километрах северо-западнее идёт то, про что он знал двадцать три месяца.

К нему подсел Бурмистров.

— Товарищ майор.

— Да.

— Про вчерашний ваш звонок Дрозду, — сказал начальник штаба. — Я вам вчера сказал, что второе хуже первого.

— Помню.

— Так вот теперь второе, — сказал Бурмистров. — Вы вчера в девятнадцать ноль-ноль доложили в штаб артиллерии фронта, что противник перейдёт в наступление завтра утром. Это записано в журнале, потому что у Дрозда в блиндаже сидит капитан, который записывает всё. — Он помолчал. — Сегодня в два двадцать началось.

Ковалёв смотрел на карту.

— Это плохо, — сказал он.

— Это смотря для кого, — сказал Бурмистров. — Для полка хорошо. Для вас — пока не знаю. Люди, которые угадывают, вызывают уважение ровно один раз. На второй раз ими начинают интересоваться.

Он поднялся и отряхнул колени.

— Я вам, товарищ майор, не советую больше угадывать вслух. Особенно при писарях.

— Спасибо, — сказал Ковалёв.

— Не за что, — сказал Бурмистров и ушёл к телефонам.

Ковалёв достал тетрадь.

Он записал всё, что записал бы всякий на его месте: время начала контрподготовки, её длительность и ширину участка; время немецкой артподготовки; время начала атаки; направление, по которому идут дымы.

Записал, что контрподготовка по исходным задерживает и ослабляет, но не срывает и что это надо иметь в виду при планировании.

Записал, что дежурная смена на орудиях за ночь себя оправдала полностью и что полк поднялся бы по тревоге за четыре минуты.

Потом посидел, глядя на страницу, и дописал ещё одну строчку — отдельно, мелко, для себя:

«Знать дату мало. Действовать можно только по основаниям, а основания есть у всех. Кто знает и молчит, успевает ровно столько, сколько успел бы, не зная».

И подвёл итог суткам — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Не спал.

Пятого июля полк не сделал ни одного выстрела.

Наблюдательный пункт Ковалёв отрыл ещё в конце июня, на скате безымянной высоты у разбитой ветряной мельницы, и отрыл его добротно, в полный профиль, с нишей под стереотрубу и с ходом сообщения в тыл, — не потому, что собирался с него стрелять, а потому, что человек, у которого есть лопаты и двадцать суток, обязан иметь место, откуда смотрит.