Правда, их ряды немного уменьшились. Сразу по свежим следам были выявлены те, кто с охотой принимал участие в событиях 21–22 февраля. Таких не подвергали телесным наказаниям. Просто перевели в другие полки.

Слишком либерально?

Быть может. Но мне нужна кадровая армия, слишком большое роскошество — терять ее наиболее вымуштрованные части. Превратить резервиста в хорошо обученного солдата — на это уходят многие месяцы. Про офицеров вообще молчу. Те, кто выдержал павловскую систему, — это как знак качества, штучный товар.

И не стоит забывать, что большинство из них имели очень серьезное по нынешним временам образование, полученное в Европе. Интеллектуальный уровень офицеров гвардии — даже унтер-офицеров, дворян по происхождению! — серьезно превосходил провинциальный. Чего греха таить — я в них нуждался, Россия нуждалась.

Александр и Константин с помощью старших командиров сумели довольно быстро навести порядок и построить почти пятьсот человек, вошедших в экзерциргауз. Ждали, что скажу.

Ждали разного. Но не того, что я заведу с ними задушевный разговор. Спокойно, без надрыва. Как отец, разочарованный в своих чадах.

— Многие из вас не могли не знать или догадываться о заговоре, подозревать, что готовится что-то ужасное. Могу предположить, что большинство пребывали в душевном смятении, чувствовали себя глубоко несчастными. Что ужасала сама мысль о последствиях рапорта-доноса, который пагубно скажется на судьбах тысяч и тысяч знакомых. И… заставляла молчать. Разве таковой должна быть реакция честного смелого офицера?

Я оглядел строй, прожег взглядом сыновей.

Александр — все такой же сфинкс, ничего не прочтешь на лице. Константин чувствовал себя не в своей тарелке.

А офицеры стояли, потупив глаза. Крыть было нечем. Если разобраться, большинство из присутствующих заработало себе срок, или ссылку, или отставку без мундира.

— Жалеете себя? Мной недовольны? — с оттенком легкого презрения продолжил я свои обвинения. — Мол, слишком много экзерциций, слишком строги распорядок и требования. И форма не та. Отвечаю: форма — это честь, учение — это готовность встретить врага и не дрогнуть. Пусть лучше мы устанем на плацу, чем уступим в бою. Лучше знать заранее каждый шаг, каждый маневр, чем растеряться под огнём. А вы?.. Поверили злонамеренным слухам, распускавшимся Паленом? Его обманным речам? Уже знаю от дознавателей, чем вас пугал. Что разгоню гвардию по дальним гарнизонам. Как можно было поверить в такой бред⁈

Я замолчал.

В экзерциргаузе повисла студеная тишина. Такая, от какой мурашки по коже.

Сейчас, возможно, офицерам стало стыдно. А может и нет. Ведь жили припеваючи, когда укокошили Павла, и лишь единицы замучила совесть. Ходили слухи, что умерший через несколько месяцев после переворота Талызин, мужчина в самом расцвете сил, отравился.

— Вера моя к вам подорвана, — продолжил я резать правду в глаза. — Вернуть ее будет трудно. Не рассчитывайте, что нынешним походом вы ее обретете вновь. Не один поход вас ждет, так и знайте. Офицерский позор смывается кровью!

Не желая заканчивать на такой ноте, протянул им спасительную ниточку:

— Когда вернетесь, поговорим о нуждах армии. О том, что плохо и что хорошо. Рассчитываю на честный прямой разговор. С людьми, понюхавшими пороху, а не распустившими нюни в столичных казармах, потому что Устав учить написан через пень-колоду. Жду вас к началу мая. Не догадались, почему? В годовщину смерти великого Суворова откроем ему памятник на Царицыном Лугу, кое будет с того момента называться Марсово поле.

Ответом мне стало всеобщее изумление в виде еле слышного гула.

— Государь, вы серьезно намерены снова менять порядки в армии? — осторожно спросил меня Багратион, когда смотр завершился и я пригласил доверенную группу генералов на небольшое совещание в Большой кабинет, строгий и лаконичный.

— Именно так. Но каким образом, будем обсуждать совместно с ведущими военачальниками. Концепцию разработает Михаил Илларионович. Остальные внесут свои поправки. Удобная форма, вооружение, шанцевый инструмент, правильный состав войск, дополнения и изменения в Устав, госпитально-санитарная часть, организация службы квартирмейстеров — от разведки до снабжения. В общем, все на свете. Ты тоже готовься. Про мои порядки забудь, воюй по-суворовски, как в Италии и Швейцарии. Подмечая изъяны и плюсы. Инструкции тебе готовы.

Я еще раз просмотрел документы, подготовленные Военно-походной канцелярией, и отдал Ливену. Он вложил их в конверт, капнул сургучом и вернул мне.

Именная печать хранилась вместе с карманными часами. Я достал ее, запечатал конверт и передал Багратиону.

На конверте значилось: «вскрыть при переходе прусско-ганноверской границы». А внутри лежал приговор родовой вотчине английского короля.

Военно-походная канцелярия сработала на пять с плюсом.

Я был доволен ее работой. Чего не скажешь о собственной канцелярии. Сотрудники кабинет-секретаря остались, но Кутайсов их совершенно распустил.

Мне был нужен новый секретарь. Чтобы всегда был под рукой. И которому можно поручить важнейшие вопросы государственного управления.

Слишком много накопилось текучки, но не это главное.

Мне требовалось разобраться в запутанной внутриполитической стратегии Павла, вытащить здоровые зерна из горы скоропалительных решений. Или все свернуть на корню и начать готовить программу глобального переустройства России.

Я знал, кто мне мог помочь. Один-единственный человек. Скромный статский советник, чуть было не уволенный во время очередной чистки среди чиновников. Сумевший не только удержаться на плаву, но и пережить четыре катастрофы своих покровителей в верхах. И привлечь внимание Павла I. Сейчас он занимал не самую важную должность правителя канцелярии Комиссии о снабжении резиденции припасами.

Звали его Михаил Михайлович Сперанский.

Гениальный неудачник. Или гений неудачи.

Это все о нем, о Михайле, поповском сыне, взлетевшем к самому солнцу, сбитом в полете и снова воспарившим, но не так высоко, как в молодые годы.

Три русских императора воспользовались его талантами, а из-за французского он слетел с политического Олимпа. Его принесли в жертву ради достижения общественного консенсуса перед наполеоновским вторжением.

Сейчас ему не было еще и тридцати.

Сперанский, одетый с иголочки, стоял передо мной в Угловом кабинете и покорно ждал объяснения, что мне от него нужно. Ни капли страха или волнения. Ни заинтересованности, что для него не характерно.

Он никогда не хотел быть в толпе. Эта амбициозность, объединившись с редким талантом, позволила ему не пройти, а пробежать по ступеньках карьерной лестницы. Начав с самых низов, с роли чуть ли ни прислуги важного сановника, бывший семинарист, сын заурядного священника, превратился за четыре года в фигуру. В лицо, вхожее к императору.

Павел его не раскусил. Считал опасным вольнодумцем. Но способным и расторопным.

Способных он ценил. В окружающем царя море бездарностей любой головастый сверкал как бриллиант. Но ему были нужны не просто умные — Павел искал честных. Прямые сердца — так он их называл.

Сперанского сложно было отнести к этой категории. Уж больно изворотлив. Пережить четырех начальников, таких разных, таких противоположных и во взглядах, и привычках, и способностях — это нужно уметь!

Зато Михаил Михайлович как никто имел редчайшую способность изложить на бумаге любую мысль. От нового купеческого устава до указа Сенату. Понятным языком. Гений!

Человек прозорливый мог бы сообразить, что часто писал бывший попович не чужие мысли, а им самим подсказанные. Императору об этом думать было недосуг. Сказано: подготовь бумагу. Готова? Молодец! На тебе кавалера Мальтийского ордена и тысячу-две казенных земель на юге!

Царская милость не грела душу статского советника. Он переживал глубочайший нравственный кризис, вызванный смертью год назад молодой жены. Эта боль буквально рвалась из его глаз, как он ни старался ее прятать.