— Хочешь видеть венгерских гусар на своей стороне? — с подозрением спросил Наполеон.

— Они пригодятся на Востоке, — туманно пояснил я.

Талейран что-то прикинул, порывался спросить и не осмелился. Его взгляд был прикован к Константинополю на карте.

— Быть по сему! — хлопнул по столу ладонью Бонапарт. Его распирало от самодовольства.

— Ты покончил со Священной Римской Империей. Пора убрать на чердак ее цесаря.

— Эту почетную миссию готов отдать тебе, мой лучший друг! — любезно предложил Наполеон. — Все ж таки ты в большем праве.

Далась вам моя месть! Я поверить не мог, что моя уловка будет воспринята настолько серьезно.

— Благодарю!

Мы приняли делегацию венского императорского двора (или как его теперь правильно называть?) в Большой галерее. Этот огромный, с десятиметровым потолком парадный зал в стиле рококо часто использовался для приемов. Бело-золотая лепнина, фрески, золотые люстры, изящные канделябры и — больше сорока метров от двери. Францу и его сребролюбивым советникам пришлось поработать ножками, чтобы дойти до своей Каноссы. До меня и Наполеона, ожидавших цесарцев в противоположном конце зала.

Мы наслаждались их унижением. Их потрясенными лицами. Неверящими в происходящее глазами. Дурацкими позами.

Глупее всех выглядел Миклош Эстерхази, наследник дырки от бублика, защитник погорелого царства. Он тискал эфес парадной сабли с такой силой, словно желал его смять. Свекольного цвета лицо слилось с цветом его красного доломана, расшитого золотыми бранденбурами и галуном.

Я выступил вперед. Развернул подготовленное заявление-ультиматум.

Зачитал, делая паузу на каждом пункте.

Когда дошел до требования Францу раскороноваться и отказаться от претензий на Венгрию, когда сообщил, что отныне она превратится в королевство, правителя которого мадьяры выберут сами, Эстерхази издал сдавленный рык.

— Спокойнее, Николаус, — попросил Франц. — Мы пройдем этот путь до конца.

Бледный от природы, вечно угрюмый, с заурядной внешностью, бывший император тщетно пытался сохранить величественный вид. Выходило у него гротескно. Новость о потере Австрией всего, что она получила от трех разделов Польши, вызвала у него страдальческую гримасу.

Когда я закончил, он начал что-то мямлить о своей миссии спасти народы «наследственных земель» австрийского дома и богемского королевства. О необходимости после всех потрясений сосредоточиться на подъеме государства, развитии настоящей культуры, поощрении разума, процветании национальной индустрии и восстановлении доверия общества.

— О, над поощрением разума вам точно нужно поработать, — не удержался я от шпильки. — Быть может, тогда у вас не появятся государственные мужи вроде Тугута…

Договорить я не успел.

Эстерхази снова зарычал, выхватил саблю и бросился на меня, занося ее для удара.

Всеобщий вскрик.

Время будто замерло вместе со всеми участниками шоу «Долой австрийскую императорскую корону».

Один я не растерялся. Не желая, чтобы меня превратили в фрикасе, нырнул в ноги подбегавшему князю Миклошу.

И подло, из положения полулежа пробил ему по бубенчикам.

— Ааа! — задохнулся в крике Эстерхази, выронил саблю и схватился за промежность, туго обтунутую красными чакчирами с золотой вышивкой. Хоккейная «ракушка» к ним не прилагалась, так что отхватил князь неслабо.

Галерея взорвалась криками. Все ожили, задвигались.

На князя набросились наполеоновские маршалы и, вспомнив свое детство, проведенное в захолустных трактирах, принялись его избивать совершенно в духе кабацкого мордобоя.

Наполеон с интересом смотрел на меня, я разглядывал саблю-трофей, а еще не коронованный король Франц, глупо хлопая бесцветными ресницами, с ужасом лупил зенки на происходящее. В его голове не укладывался ни один фрагмент мозаики — и попытка покушения в его присутствии, и избиение сапогами одного из главных аристократов погибшей империи, и все это в антураже изысканного рококо.

— Расстрелять его! — рыкнул Наполеон и пафосно вытянул руку в сторону князя.

Франц сместился бочком, чтоб, не дай бог, его не загребли за компанию и не прислонили к стенке.

— Не будем спешить, — успокаивающе произнес я. — И хватит дубасить князя.

Маршалы меня послушались, отошли.

Казаки из моего конвоя подняли князя с пола и даже отряхнули. Лицо у него было основательно расквашено и залито кровью.

— Увести, отмыть, взять под стражу, — распорядился я.

Мое человеколюбивое милосердие объяснялось циничным практицизмом. Если хочу, чтобы венгры ели с моей руки, не стоит начинать наш роман с казни представителя рода Эстерхази. Уверен, очень скоро от их многочисленной семейки прибегут ходоки, и тогда придет время торга.

Насчет ходоков я угадал. Но мне и в голову не могло прийти, кем он окажется и с чем пожалует.

Граф Ференц Эстерхази де Галанта. Тот самый тип, который заперся в Будайском замке. И сын еще одного Миклоша Эстерхази, ныне покойного, а ранее во времена императрицы Елизаветы Петровны много лет служившего послом в Петербурге.

И если верить Ференцу, не только дипломатом был евоный папаша. Но и…

— Я ваш единокровный брат, а Николаус II ваш родственник. Помилуйте его! Вы же не будете проливать родную кровь.

— Хочешь сказать, что твой отец залез в постель великой княгини Екатерины Алексеевны? — еле вымолвил я.

Ференц совсем не походил на своего кузена Миклоша, физию имел мясистую, а не как у хорька — вполне себе морда лица русского аристократа, благообразная и благоговейно-скромная. И взгляд такой же. Льстивый, сочащийся патокой. С такими глазами ко мне вначале пребывания в теле Павла подползали вельможи, и я сразу понимал: сейчас будут клянчить душ триста, а то и пятьсот.

Этот просил только жизнь родственника. Даже не догадываясь с каким огнем играет.

Настоящий Павел прибил бы графа на месте. Без раздумий. Бац тростью — и нету Эстерхази. Вопрос легитимности его власти и клеймо ублюдка висели на моем реципиенте как дамоклов меч.

Дело дошло до натурального цирка. С конями и рыцарями в сверкающих доспехах. Когда матушка умерла и осчастливила сыночка признанием, что папашей его был Салтыков (интересно, зачем она это исполнила?), тот не нашел ничего лучшего, как вскрыть гроб и устроить пышное перезахоронение Петра III. А перед этим выставил в Зимнем дворце его череп, водрузил на него корону и заставил всю семью его целовать.

Потом состоялась пышная процессия до Петропавловской крепости.

Пешие офицеры в чёрных епанчах и широкополых шляпах, несущих знамена с гербами княжеств и областей Российской империи. Трубачи и два конных адъютанта. Великие князья с супругами. Граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский с Большой императорской короной. Другие генералы. «Рыцарь света» — фигура в позолоченных латах на коне с золотой попоной, символизирующая вечную память об усопшем. «Печальный рыцарь» — пеший, в чёрных латах с поднятым мечом, символ государственного траура. Строй свеченосцев с черным траурным знаменем. Литаврщик на коне, два рыцаря с атрибутами орденов Святого Андрея Первозванного и Святого Георгия. Эскадроны Кавалергардского полка. Духовенство с алыми хоругвями и церковный хор. Преображенцы, гатчинцы. Мария Федоровна с черным шлейфом в три метра. И колесница с саркофагом под балдахином, запряженная конями черной масти с черными попонами и плюмажами.

И все это в жуткий мороз.

Тем еще затейником показал себя Павлуша (и Саблуков мне сказал в глаза, что Петербург жил скучно⁈).

Нет, Павел точно не стерпел бы откровений Ференца Эстерхази.

А мне по барабану. Более того, не удивлен. Давным-давно, еще в первой жизни, в далеком будущем, читал, что в крови Романовых нашли габсбургский мужской ген. Так вот он откуда взялся. Эти Эстерхази — большие друзья с Габсбургами, могли и породниться.