Эти его точно сдадут с потрохами — к гадалки не ходи. Вон как глазки загорелись.

Чтобы взбодрить всю генеральскую братию, решил, что не грех и генерал-лейтенанта под нож пустить. Есть тут один. Заслужил.

— Кирьяков!

— Я! — гаркнул молодцевато Василий Яковлевич, выпячивая грудь.

— Не ты ли под Альмой пообещал с одним батальоном шапками забросать неприятеля и как кур перестрелять на подъеме с моря? А в итоге сбежал, бросил вверенные войска левого фланга, будучи пьяным?

Внешняя бравада генерал-лейтенанта дала трещину, взгляд заметался.

— Арестовать! Временной судебной комиссии принять к производству его дело. Наказать по всей строгости!

— Генерал, вашу шашку, — озадаченно протянул руку Семякин и кликнул часового.

Пока растерявший молодцеватость Кирьяков дрожащими руками рвал портупею, остальные генералы возбужденно переговаривались.

— Интересуетесь, кто на место Меншикова? Полагаю, представлять вам генерал-лейтенанта Лабынцева нет смысла? Все его знают?

Бравый «кавказец» изобразил нечто вроде книксена и с вызовом уставился на офицеров.

Зал взорвался негодующе-удивленными шепотками. Все ждали объяснения моего выбора.

На самом деле все просто. Мною давно выбрана точка будущей атаки, способной изменить судьбу кампании 1855 года. Место под Севастополем, где помощь Лабынцева может оказаться бесценной. И где нас никто не ждал.

От меня ждали объяснения насчет Лабынцева, а получили другое.

— Генерал Кирьяков — это вершина айсберга, господа. Меня сильно беспокоит хаос, в котором пребывает Крымский полуостров.

Меня не особо услышали. Решили, что стружку снимаю, жути нагоняю и скоро все вернется на круги своя.

Напрасно. Я был настроен решительно. Только экстраординарными мерами смогу переломить ситуацию. Чекистскими. Но без расстрелов. Такого в эту эпоху не поймут.

А жаль. Пара-тройка смертных приговоров с немедленным приведением в исполнение у стенки очень быстро отучила бы воровать у воюющей армии. Свинцовые примочки — лучшее средство от липких пальцев.

Кто знает: начни Николай после дела Политковского генеральские головы рубить, может, и остановились бы безобразия? Скандал был, страху навел и… Полгода крепости генералу от инфантерии и генерал-адъютанту Ушакову за недогляд. Остальные отделались легким испугом. Чему тогда удивляться?

Царь добрый, царь простит…

Ага, размечтались. Пример с Меншиковым и Кирьяковым научит вас свободу любить, господа генералы!

Они еще этого не поняли. Известие о перспективах Лабынцева так поразило благородное генеральское собрание, что не обошлось без тихой матершины. Все были выбиты из колеи и слушали вполуха дальнейшие мои распоряжения.

А послушать-то стоило! Я серьезно менял всю структуру командования.

Начал, разумеется, со штаба.

На пост его начальника мог иметь серьезные виды генерал-лейтенант и генерал-адъютант Павел Евстафьевич Коцебу. Этот полутораметровый карлик, всегда вылизанный, приглаженный, незаметный на фоне здоровенных генералов, был, как ни странно, бессменным начальником штаба Отдельного Кавказского корпуса с 1837-го, а потом Дунайской армии. Казалось бы, огромный опыт.

— Только почему-то, пересидев четырех кавказских наместников, репутацию заработал «громоздкую» и перелома в борьбе с горцами обеспечить не смог. Слишком прогибчивый, — так заранее предупредил меня Лабынцев, сталкивавшийся с Коцебу по долгу службы на протяжении двадцати лет. — Но усидчивый. И в делах чернильных дока.

Крымской армии, ее руководству, зараженному пораженческими настроениями, требовался начальник штаба иного склада — со стальным сердечником и с мозгами в нужном месте. Поэтому на этот пост я назначил генерал-лейтенанта Павла Ивановича Липранди.

А Семякину поручил срочно отправляться в Керчь и готовить ее к атаке с моря. Местные ухари-военные не удосужились даже батареи защитить. А Константин Романович справится. В обороне Севастополя в реальной истории он показал себя героически.

Выбор Павла Петровича Липранди диктовался несколькими соображениями. Он хорошо разбирался в делах Крымской армии, знал сильные и слабые стороны генералов чином пониже и состояние VI горчаковского и IV корпусов. Я держал в голове и его близость со старшим братом Иваном, которому нужно ставить с нуля разведку и контрразведку. Братья всегда между собой договорятся.

От совещания нашего Липранди-младший не ожидал для себя ничего хорошего. Он не меньше Горчакова за провал Инкермана отвечал. Но он герой Балаклавского сражения и достоин получить еще один шанс.

Что же касается Коцебу, то его назначил дежурным генералом при главной квартире. Задача — навести жесткий порядок в снабжении. Что в общеармейском, что в медицинском.

— Ты, Павел Евстафьевич, глазенками не сверкай, — я свысока углядел поджатые губы и сердитый взгляд нахохлившегося, как воробушек, генерала. — Это не понижение. Это огромное доверие. Самый тяжелый участок. Генерал-штаб-доктором будет Попов, его Пирогов рекомендовал. А генерал-интендантом назначу Федора Карловича Затлера. И ты их будешь жестко контролировать. Говорят, порядок немецкий чтишь. Вот и наводи.

С Затлером существовал серьезный затык. Милютин был настроен в его отношении крайне скептически. И все же я выбрал его — генерала, которого судили и признали виновным в интендантских преступлениях в годы Крымской войны.

Доказать его личную выгоду никто так и не смог. Федор Карлович долго боролся с несправедливым, как он считал, приговором. Со временем страсти улеглись, и его фактически простили. Учли мнение его командиров, что Россия больше всех обязана ему спасением крымского полуострова.

Он показал себя очень толковым администратором, но никудышным начальником. За дело болел всей душой, а казнокрадов обуздать не смог. Вот и пришла мне в голову связка Затлер-Коцебу.

Плюс дополню ее генерал-майором Иваном Липранди, когда он разберется со шпионом союзников. Раз он такой весь из себя борец с коррупцией, пусть обогатит свой труд о лихоимстве новыми примерами.

И флигель-адъютантов разошлю по южным губерниям, чтобы держали за горло провиантские и прочие комиссии, аптекарей и транспортников.

Вот такой план.

В отношении командиров корпусов и дивизий решил не спешить. Лабынцев сам разберется. Он мне прозрачно намекнул, что в боевой обстановке все командиры выше уровня полков — так, сбоку припека. Могут, конечно, дерзнуть, вспомнить молодость, повести колонну в атаку. А во всем остальном они являются скорее украшением корпуса или дивизии. Или поводом для насмешек, как Остен-Сакен, засевший в глубоком блиндаже и распевавший акафисты. И все ценные указания которого сводились к рецептам «живого кваса».

Я отдал также несколько распоряжений в отношении укреплений позиций. Особое внимание обратил на Федюхины высоты. Их уже так называли — в честь артиллерийского полковника, разместившего на них свои батареи во время Балаклавского сражения.

— Удержать их нужно во что бы то ни стало. Укреплять всеми силами. Пока они за нами, снабжение лагерей союзников под угрозой. Не дурно с них постоянно тревожить противника, мешая его транспорту из Балаклавы. Казачьи рейды.

— Там английская кавалерия стоит, — подсказал Липранди-младший.

— Вот именно что стоит, — хмыкнул я. — У нее скоро все кони от бескормицы передохнут.

— Ваше Величество! — не выдержал обиженный Семякин. — Начальник штаба из меня никакой, тут и спорить не буду…

— Константин Романович, в храбрости твоей у меня сомнений сомнений нет. В Керчь тебя посылаю, чтобы Азовское море защитить. Поверь, так нужно, — перебил я генерала.

Но он продолжил:

— Из ваших слов, государь, заключил, что у вас сложилось неверное впечатление о Крымской армии. Доблестные русские войска в Севастополе не сиднем сидят. Постоянно нападают на вражеские редуты. Подводят поближе к ним свои. Мне докладывали, что лорд Раглан шутит: «если дело и дальше так пойдет, русские превратят Севастополь в самую сильную в мире крепость».