Этот союз после коронации Павла превратился в серьезную политическую силу. «Царь под опекой царствующих супруги и фрейлины», — утверждали их недоброжелатели. Больше всех старался Кутайсов, рвавшийся на самый верх. Итогом его интриг стала замена Нелидовой на Аннушку Лопухину, девушку простодушную, неамбициозную, а потому безвредную. Влияние Марии Федоровны на государственные дела было уничтожено.

Сложно сказать, что сейчас ею двигало. В равной степени можно допустить, что она всего лишь пыталась укрепить меня в добром расположении к старшим сыновьям или начала интригу, чтобы через Лопухину вернуть себе политическое влияние. XVIII век с его подковерными играми еще не закончился, его флюиды незримо веяли в сырых комнатах Михайловского замка. Этим можно было воспользоваться.

— Танцы, говоришь? — я изобразил мечтательные раздумья. — Но кто же будет кавалерами?

— Мы все устроим, Ваше Величество, — защебетали камер-фрейлины, в то время как почтенные статс-дамы недовольно поджали губы и первой среди них — супруга графа Палена, явная шпионка заговорщиков.

— В гвардии хватает знатных танцоров, — подсказала Мария Федоровна. — Вспомни наши вечера в Гатчине, какой фурор произвели конногвардейцы, исполняя полонез и менуэт. Ты сам восторгался, не переставая повторять «Очаровательно, великолепно, прелестно!»

— Напомни мне, какая пара заслужила столь высокую оценку?

— Молодой Саблуков и Катюша… — начала Мария Федоровна, но сразу же осеклась, опасаясь моего гнева при упоминании Нелидовой. Бывшая фаворитка пребывала нынче в добровольной ссылке в эстонском замке Лоде. Павел не простил ей своеволия.

Но то Павел. Меня же взволновали не воспоминания о былом, а открывшаяся возможность встретиться с молодым полковником.

— Что ж, — сказал я нейтральным тоном. — Небольшая вечеринка нас развлечет. Кавалергарды сегодня дежурят, гусарам веры нет, так что остаются лишь твои конногвардейцы, Константин, — обернулся я к сыну. — Берешься все устроить?

Великий князь расплылся в улыбке.

— Будет исполнено, Ваше Величество!

Больше всех обрадованным выглядел Александр. Я с подозрением на него косился, не понимая, чем вызвано такое оживление.

— Не пригласить ли нам Платона Зубова? — предложил он. — Он тоже из знатных танцоров.

Я чуть не скрипнул зубами. Только этой мрази мне не хватало.

Впрочем, навести тень на плетень, показать свое расположение главным заговорщикам — это неплохо.

— Пусть придет и князь, — согласился я и встал. — Прошу меня извинить, но меня ждут неотложные государственные дела.

Моего ухода почти не заметили, восприняли даже с облегчением. Обеденный зал превратился в штаб по подготовке вечеринки. Мое присутствие только мешало разработке стратегии и тактики предстоящей танцевальной баталии.

На самом деле хотелось немного отдохнуть перед свиданием с «военными коллегами». Полночи и утро выдались насыщенными, сильное утомление провоцировало падение уровня серотонина — я нуждался в отдыхе, чтобы, как минимум, себя контролировать.

Опочивальню за время моего отсутствия превратили в кабинет, складную кровать сложили и спрятали за ширмой. На письменном столе громоздились папки с документам.

Это было странно, но факт — в огромном Михайловском замке для императора не нашлось достойного помещения, чтобы в нем заниматься рабочими вопросами (в Зимнем дворце был).

Его потомки вплоть до Александра II будут придерживаться павловской традиции совмещать кабинет и спальню, — точно также, как и во многих других вопросах.

Но не в организации рабочего процесса. Помню, как меня в бытность Александром III поразило отсутствие секретаря. Отсутствовал он и у Николая, и у Благословенного.

У Павла такой имелся, назывался кабинет-секретарем, но лучше бы не было. Ибо должность эту занимал Кутайсов. А этот никогда не упускал малейшей возможности замутить интригу, превратившись в итоге в слепое орудие заговора.

В его обязанности входила сортировка прошений на имя государя. И первое, что я увидел на столе среди приготовленных на сегодня документов, оказалось объяснения из Москвы от некоего чиновника Приклонского.

Я коротко с ними ознакомился. Мне сообщалось о великой несправедливости, допущенной в отношении Никиты Панина. Мол, недруги в Петербурге возвели напраслину на ссыльного сановника, приписав его авторству письмо, которого он не писал.

«Будто более важных дел у царя нет!», — раздраженно подумал я, поудобнее располагаясь в кресле, и решил разобраться с этим письмом позже.

Закрыл глаза и сразу задремал.

Проснулся через час, чувствуя себя отдохнувшим.

— Ливен прибыл?

— Ждет! Ваше Величество, вы видели письмо, что я на столе вашем оставил?

— От скромного чиновника из Москвы?

— Именно так. Граф Пален настоятельно просит его принять по этому вопросу.

— Что ж там такого важного?

— Бесчестная кривда! Поклеп!

Кутайсов тонко играл на струнах царской души. Воображая себя рыцарем не на словах, а на деле, Павел больше всего ненавидел осознанную ложь и несправедливость. За это не шапки летели — лишились своих постов самые неприкасаемые. В одночасье. Правда, обман от этого не исчезал, на клевете и поклепе многие сделали себе карьеру.

Меня таким не купишь. Мое кредо — доверяй, но проверяй и никогда не предпринимай скоропалительных решений.

А когда в роли докладчика Кутайсов можно и не проверять — ясно же, очередное мутное дело, и копни поглубже, вылезет столько грязи…

Но Пален…

Пришла пора посмотреть в глаза тому, с кем мне придется схлестнуться в ближайшие дни.

— Зови, — разрешил я.

Граф Пален обладал редким мужским качеством — он красиво старел.

Высокий, широкоплечий, с прямой осанкой и благородным лицом, Петр Алексеевич обладал еще и особым шармом, остроумием, легкостью, сохраняя мужественность и поражая всех редким здоровьем. Полные 55 — приличный возраст для этого времени, но годам он был неподвластен.

Французы назвали бы такого человека не иначе как шарманье, а англичане — плезантмэн. Его мягкие голубые глаза лучились искренностью, а весь облик говорил: честнее меня на свете не найти.

Великий актер! Какая маска!

За что он так ненавидел Павла, своего благодетеля?

Позже утверждали, что за опалу в 1796 году, в которую попал за особые знаки внимания, оказанные Платону Зубову. Недолгую, замечу, и прерванную потоком милостей, наград и новых, все более высоких должностей.

Как-то слишком мелко для многогранной личности столь великого ума.

Правда, ум его оказался с изъяном — разрушительный, а не созидающий. Сокрушить тирана — цель благородная, но что дальше?

Вот с этим «дальше» у Палена не задалось. Быть может, сложись переворот иначе, он бы себя проявил. Никто не знает.

Зато хорошо известно, как тонко, балансируя на самом краю, он сплел нити заговора в прочную паутину, как выковал оружие, которое в итоге поразило императора.

— Ваше Императорское Величество! — обратился ко мне с подкупающей улыбкой граф и склонился в поклоне.

Потом приблизился, взял меня за руку, трепетно поцеловал и распрямился, оставив голову склоненной.

Пришлось отвечать поцелуем в щеку — так требовал придворный этикет. С большим удовольствием я поцеловал бы гадюку.

Он замер, ожидая разрешения разъяснить свое дело.

Я молчал. Твердо смотрел ему в глаза, и мне показалось, что у графа пересохло во рту.

Но хладнокровия ему было не занимать — он снова очаровательно улыбнулся.

Ни малейшей дрожи. Гроздь орденских крестов, покрывающих шейный платок, оставалась неподвижной.

— Что за дело с этим Приклонским? Кто он такой? И фамилия такая смешная…

— Осмелюсь, государь, доложить следующее. Директор почт Головин, действуя рука об руку с графом Ростопчиным, передали вам перехваченное в Москве письмо с неразборчивой подписью. По их утверждению, написано оно опальным графом Паниным и свидетельствует о злонамерении, об участии в конспирации. Меж тем, короткое расследование показало, что письмо писано тем самым Приклонским. Да он здесь, в приемной дворца — пожелаете, он лично объясниться.