Мария Николаевна и её супруг уселись на диван, стоящий в центре, а в кресло рядом с великой княгиней настойчиво усадили меня. Я благодарно приняла этот жест. Герцогиня Лейхтенбергская давала понять, что я по-прежнему её подруга, несмотря на все слухи, которые Мишель распространял по столице. Он называл меня сумасшедшей, а великая княгиня обнимала как сестру. Пусть теперь посмотрит на это.

Тётушка села подле меня, имея вид настоящей дуэньи. Дальше кресло занял чопорный старик, кажется граф Шереметьев, потом снова дама.

Людей было много, но все чужие. Я уже потеряла надежду увидеть знакомое лицо, когда краем глаза заметила движение у колонны.

Станислав. В чёрном сюртуке, при шпаге. Без эполетов и орденов. Просто гость.

В висках застучало. Он здесь. Невероятно, но он действительно здесь!

Я быстро опустила глаза, боясь, что кто-то заметит моё состояние.

Так, Маша, дыши ровно. Нельзя так откровенно смотреть на него. Не сейчас. Слишком много лишних глаз и ушей.

Но он тоже заметил меня. Даже не поднимая головы, я почувствовала его взгляд.

Пальцы сами собой сжали веер. К нам кто-то подходил, тётушка что-то говорила, я заученно улыбалась, но не слышала ничего, кроме стука собственного сердца.

Пока сквозь этот шум не пробился голос графа Воронцова, тётушкиного приятеля:

— Позвольте представить вам моего польского друга. Пан Крушинский недавно из Неаполя, как и вы, княгиня.

Я подняла глаза.

Прямо передо мной стоял Станислав. Теперь, когда он был так близко, я заметила, как он осунулся. Лицо выглядело измождённым, под глазами залегли тени, будто он не спал несколько ночей. Но глаза были те же. Светлые, внимательные. Они улыбались, глядя на меня. От уголков к вискам шли тонкие лучики, а взгляд был такой же проникновенный, как в моём сне.

— Княгиня, — Станислав слегка наклонил голову. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Благодарю, пан Крушинский, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, но равнодушно. — Не ожидала встретить вас здесь.

— Судьба, — сказал он. — Иногда она преподносит сюрпризы.

Его губы чуть дрогнули. Я поняла: это не про судьбу. Это про записку, которую я сумела ему передать. Про то, что он ждал этой встречи так же, как я.

— Вы надолго в Петербурге? — спросила я, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Надеюсь, достаточно, — ответил он. — Чтобы уладить все дела.

Он говорил формально, вежливо, как и положено малознакомому господину. Но в его голосе, в том, как он произнёс слово «уладить», мне послышалось другое. Я делаю всё, чтобы мы были вместе.

Граф Воронцов что-то сказал, засмеялся, похлопал Станислава по плечу и направился к другим гостям. А Станислав наклонился, чтобы поцеловать мою руку.

— После третьего танца, — шепнул еле слышно. — Оранжерея.

Я чуть заметно пожала его пальцы. Это всё, что могла под любопытными взглядами тётки, великой княгини и ещё десятка гостей, собравшихся вокруг нас.

Станислав поклонился и отошёл, растворяясь в толпе. Чёрный сюртук, прямая спина. Я продолжала смотреть ему вслед, пока кто-то не коснулся моего локтя.

— Княгиня, вы позволите?

Я повернулась к пожилому графу, который что-то спрашивал о погоде. Вежливо кивнула. Сказала, что вечер чудесен. Что я рада снова быть в Петербурге.

Граф пустился в пространные воспоминания, заговорил о молодости, о весне, о том, как рано в этом году сошёл лёд. Я отвечала. Кивала. Улыбалась.

А сама не могла отвести глаз от места, где скрылся Станислав.

Первый танец. Второй...

Я считала минуты, стараясь выглядеть спокойной. Рядом гости вели тихую беседу, в тишине между музыкальными номерами до меня долетали слова.

— ...конечно, это большое событие для всей Европы, — говорил граф Шувалов. — Гессен-Кассельский дом — древний, уважаемый.

— Император доволен, — добавила княгиня Мария. — Дата свадьбы уже назначена, Александра и Фридрих — прекрасная пара.

Я замерла.

Внутри что-то оборвалось. А потом меня охватило странное, противоречивое чувство. Одновременно и горечь, и облегчение.

Что ж, истории суждено идти своим чередом. Я не спасительница мира и не в моей власти менять чьи-то судьбы. Себя бы спасти.

Но может это и к лучшему.

— Вы слышали, Мари? — спросила герцогиня, заметив, что я смотрю в их сторону.

— Да, ваша светлость, — ответила я, заставляя себя улыбнуться. — Прекрасная новость. Я очень рада за великую княгиню и ее сиятельного жениха.

Слова вышли фальшивыми, но никто не заметил. Все были заняты обсуждением деталей будущего торжества. А я сидела, сжимая веер, и думала, что порой невмешательство — единственный выход.

Александра уже больна. Она умрет при любом раскладе. Но у нее есть целый год, чтобы побыть счастливой.

Я опустила глаза, чтобы никто не увидел в них слез.

— Мари, ты бледна, — шепнула тетушка.

— Устала, — ответила я. — Слишком много впечатлений.

Тетушка кивнула, не задавая лишних вопросов.

Наконец, объявили третий танец. Музыка заиграла, пары закружились, а я сделала вид, что поправляю кружево на рукаве.

— Тетушка, — шепнула, наклоняясь к Елизавете Ивановне. — Мне нужно выйти.

Она взглянула на меня с легкой тревогой.

— Что-то не так?

— Все хорошо, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Просто... нужно в уборную.

Тетушка кивнула, отпуская. Я поднялась, извинилась перед соседями и направилась к выходу. Дуняша тенью последовала за мной.

Я не торопилась. Шла, высматривая толпу, с которой можно будет смешаться. И мне повезло — в зал как раз входила группа офицеров. Дуняша замешкалась, пропуская их. А я проскользнула между молодых, улыбающихся мужчин, любезно расступившихся передо мной, нырнула за угол, прижалась к стене и замерла, боясь выдохнуть.

Моя надсмотрщица пробежала мимо, не заметив. На секунду замерла на перекрестке коридоров, повертела головой и пошла дальше, в сторону уборных.

Я же свернула в боковую галерею, потом еще раз. Шла, не задумываясь, доверившись памяти тела.

В этой части дворца было тихо. Только редкие лакеи сновали с подносами мимо меня. Еще парочка поворотов, лестница — и вот уже передо мной чуть приоткрытая дверь в оранжерею.

Я вошла.

Внутри царил полумрак. Луна светила сквозь высокие окна, и в этом свете листья пальм отбрасывали на стены причудливые тени. Где-то капала вода. Монотонно, успокаивающе.

Станислав стоял у окна, спиной ко мне. Услышав шаги, обернулся.

— Я боялся, что вы не придете, — сказал едва слышно.

— Я тоже боялась...

Я замерла, не дойдя двух шагов. Наши взгляды пересеклись, и Станислав подался ко мне, всматриваясь так жадно, будто хотел насытиться моим видом.

— Как вы? — спросила я севшим голосом.

— Жив, — усмехнулся он. — А вы?

— Тоже.

Коротко. Без лишних слов. Мы оба знали, что эти месяцы были адом. И оба понимали, что говорить об этом не нужно.

Он сократил расстояние между нами. Со сдержанной ревностью внезапно обнял, привлек к себе и застыл. Я чувствовала его напряженные мышцы и то, как безумно колотится сердце. И даже то, как он сглотнул, прежде чем сказать:

— Я подал рапорт об отставке. Моя миссия закончена. Теперь мой долг — только перед вами, если вы позволите.

Я ахнула, не скрывая своего потрясения. Он, человек, для которого Отечество было превыше всего, поставил меня выше службы.

— Станислав...

— Нет, дайте договорить, — перебил он. — Я не могу представить будущего, в котором вас нет со мной. Поэтому сделаю все, что в законах и вне их, чтобы мы были вместе.

— Я тоже не могу представить будущего без вас, — призналась, глядя в его глаза.

— И я буду ждать. Сколько понадобится.

Он кивнул. Не улыбнулся, но его лицо стало мягче, ушли жесткие складки у рта.

В коридоре послышались шаги.

— Возвращайтесь, — сказал он, отпуская меня. Его руки упали вдоль тела. — Нельзя, чтобы вас хватились.