Я удивленно покачал головой. Мой министр иностранных дел имел в любовницах особу, интригующую в пользу союза России и Франции. Ведь именно в этом состояла цель Ростопчина, когда он пошел в атаку на Панина.

— Она шпионка! — пронзила меня догадка.

— Скорее важный агент господина Фуше, — честно признался граф Федор. — Мне удалось перехватить несколько ее писем во Францию.

— И тем не менее ты с ней спишь, — констатировал я.

— Вы же сами просили частный канал с Парижем. Лучше ее не найти.

— Интересно, — задумчиво промолвил я. — Устрой мне с ней свидание.

Времена княгини Ливен или Марии Колергис еще не наступили, в начале XIX века суровая патриархальная Россия предпочитала в разведке мужчин. А прекрасная Франция — конечно, «медовую ловушку». Госпожа де Бонней и м-м Шевалье — отличная иллюстрация этого утверждения.

Готовый сюжет для Дюма-отца: в русской столице параллельно действовали две агентессы. Одна — полностью в пользу Франции. Другая в своекорыстных целях затеял интригу, нежданным итогом которой стало убийство императора Павла и гибель в зародыше русско-французского союза.

Мое появление в теле царя сломало этот драматичный сценарий. Но и привнесло в него много нового, о чем в Париже пока не подозревали.

Я не верил в честный союз с Наполеоном. У этого парня башка набекрень, головокружение от успехов его погубит. Рано или поздно он, как и Гитлер, решит, что ему для полного счастья требуется завоевание Скифии. Столкновение России и Франции столь же неизбежно, как восход солнца на востоке. Из этого и предпочитал исходить, строя внешнеполитическую стратегию.

Однако об этом де Бонней от меня не узнает.

Ростопчин привез ее в 3-й Летний сад, где они присоединились к моей прогулке. Принимать во дворце даму сомнительного происхождения и скандальной репутации, дать ей частную аудиенцию мне показалось чересчур смелым.

Пикантная пышечка.

Такое определение просится на ум, когда на нее смотришь — даже когда она в шубке.

Если сравнивать с Луизой Шевалье, то госпожа Мишель явно посочнее. И породистее, воспитаннее, куртуазнее. Этого у нее не отнять.

Я спрыгнул с Фрипона, вручил его поводья графу, подхватил под локоть графиню и увлек на расчищенную от подтаявшего снега ближайшую аллею.

Мы какое-то время молчали.

Этикет не позволял шпионке начинать разговор первой.

— Как так получилось, что вы, сударыня, оказываете услуги французскому правительству? Разве вы не сторонница королевского дома?

— Сторонница, — согласилась мадам. — Я даже организовала восстание в Бретани в поддержку короля. И пыталась его спасти от казни.

— А теперь оказались на стороне Первого консула.

— Я на стороне Франции, сир. Всей душой ненавижу, как и вы, якобинцев. Множество моих друзей закончили жизнь на гильотине. В Первом консуле, а еще больше в генерале Моро, вижу сильную власть, в которой так нуждается моя родина.

— Генерал Моро проиграет, — предрек я, хотя де Бонней, сама того не подозревая, подала мне мысль о вмешательстве в борьбу двух генералов.

Моро не так одержим демоном тщеславия и гордыни, как Бони. Ему не нужно постоянно доказывать, что он выше на голову всех, и особенно тех, кто выше его на на две головы.

— Этого никто не может предсказать, — не согласилась графиня.

— Будущее нас рассудит, сударыня. Кто ваш адресат в Париже, кому на стол попадают ваши доклады? Фуше или Талейрану? — спросил я, несмотря на то, что Ростопчин назвал мне парижский контакт де Бонней.

Мишель вспыхнула, часто замахала ресницами, не зная, что ответить.

— Ну же, сударыня, смелее, — подбодрил ее с легким смешком. — Я не кусаюсь. И хорошо знаю, что маркиз Шарль Морис де Талейран — большой любить использовать «красоту дипломатии», как он называет своих агентесс. Впрочем, можете не отвечать, я уже догадался.

— Вашей проницательности, сир, можно только позавидовать.

— К сожалению, она не в состоянии ответить мне, попадет ли то, что сейчас вам скажу, на стол Первого консула.

— Уверена, что попадет. Он читает все мои письма.

— В таком случае передайте в Париж следующее. В Британии два года подряд неурожай. Страна на пороге голодного бунта. Чтобы это предотвратить, из Калькутты вышел необычный караван. Он везет не традиционный набор колониальных товаров, а огромный груз риса. Если ваши приватиры его перехватят, положение английского правительства превратится в ад.

— Вы безжалостны к своим врагам, — восхищенно вздохнула Мишель. — Узнали этот секрет от донских казаков? Они уже добрались до Бухары? Так быстро?

Я посмотрел ей прямо в глаза и ответил жестко:.

— Есть тайны, мадам, разговоры о которых ведут в тюремную камеру. А сейчас они в России в большом дефиците. Просто передайте в Париж, что услышали. И еще. Я жду ответной услуги от первого консула.

—? — изобразила вопрос Мишель милой гримаской.

— Ганновер. Все, что случится в скором времени в этой вотчине английского короля, не должно встревожить моего друга Наполеона.

— Он узнает и о вашей любезности, сир, и о просьбе.

— Это не просьба. Всего лишь ставлю его в известность, как принято между добрыми друзьями, — я сделал паузу, чтобы она все уяснила, и продолжил: — Вы интересовались Индийским проектом. Мне кажется, что мы переоцениваем значение Ост-Индской компании для Англии. Так ее за горло не возьмешь, это будет лишь удар по пяткам. Куда проще пересечь Ла Манш с большой армией на борту. Но лорды Адмиралтейства почему-то отправляют эскадру на Балтику. Какой же вывод? Они не верят в перспективы вторжения, и это наводит меня на грустные мысли. Прощайте, графиня, был рад с вами познакомиться.

Кажется, на де Бонней повяло сибирскими морозами. Когда я уходил, она пуще прежнего куталась в шубку, кусала губы и морщила лобик, пытаясь сообразить, о чем доложить Талейрану.

А ведь этот пройдоха предал своего императора. Подскажу будущему главе внешней разведки, чтобы поискали к нему подходы.

— Мадам снова в твоем распоряжении, Федор, — сказал Ростопчину и забрал у него Фрипона.

Я поспешил в замок.

Меня ждала семья, а ее — радостное известие. Мне надоела вечная сырость Михайловских стен.

Чудить так чудить, после подавления заговора все менялось на глазах. Решил, что могу позволить себе роскошь вернуться к родным пенатам — в такой уже привычный мне, как попаданцу, Зимний дворец или в Зимний замок, как его называл Павел. К черту туманную дымку в коридорах! Надоело!

Объявление о новом переезде вызвало бурю восторгов и удивленных охов. Император грозился превратить Зимний в казарму, как уже сделал с Таврическим дворцом, а тут такой поворот!

Больше всех поразилась Мария Федоровна. Она не знала что и думать. Иногда она впадала в задумчивость, терзаемая чувством, что ей морочат голову или что она спит. И тут же его отбрасывала: не буди лиха, пока оно тихо!

Ее жизнь стремительно менялась в лучшую сторону, каждый день даря все новые и новые приятные сюрпризы. То отставки фавориток, то жаркие ночи в объятьях мужа, то прощение Александра. Теперь — не просто возвращение в комфортную среду, но и воссоединение с невестками под одной крышей.

Жен старших сыновей Павел в Михайловский замок не позвал. С великой княгиней Елизаветой Алексеевной у него были крайне натянутые отношения — она, по его мнению, более чем справедливому, не выполняла свой долг перед троном. Жену Константина, Анну Федоровну, он считал глупой гусыней, не придавая значения слухам о бесчинствах сына, и не без оснований подозревал в желании сбежать в Германию.

Что с ними делать, я ума не мог приложить. Если к Лизе у меня были вопросы, то Анну просто по-человечески жаль. Когда муж награждает жену венерической болезнью, когда устраивает ей побудки, пригнав в спальню барабанщиков, когда засовывает ее в мраморную вазу, по которой палит из пистолета, любая не выдержит, не то что принцесса из Кобурга. Эта еще долго продержалась.