Этой подписью он двадцать три месяца подписывал ведомости — то есть расписывался в том, что уже случилось. Клюев, Прошин, Дудник, Мишка Курносов, Лапин, Хамидуллин, Гуськов, Ерофеев, Гуляев. Подпись всегда стояла после.

А теперь она стояла до.

Полторы страницы машинописи означали, что в ночь по сигналу двести с лишним человек снимутся с места, пойдут по маршрутам, которые он выбрал, встанут там, где он показал, и будут стрелять по тому, что придёт. Часть из них после этого попадёт в ведомость, и он подпишет её той же самой рукой.

Круглый старательный почерк с наклоном влево работал теперь на упреждение.

Бурмистров забрал подписанный экземпляр и сказал:

— Второй в штаб артиллерии, товарищ майор?

— Второй в штаб. — Ковалёв помолчал. — Бурмистров.

— Я.

— Сколько таких бумаг вы подписали в своём полку на Дону?

Начальник штаба подумал.

— Ни одной, — сказал он. — Я был помначштаба. Я их писал. — Он аккуратно сложил лист. — Подписывал командир полка. Последнюю — накануне вечером, а в шесть утра всё началось, и в полдень он уже стоял у панорамы.

Он сказал это ровно и вышел.

Первого июля полк провёл ночное учение — выход на второй рубеж по боевому распоряжению.

Двадцать орудий, тягачи, повозки, двести девяносто человек. Расстояние — одиннадцать километров по ночным дорогам, забитым чужим движением.

Уложились в три часа сорок минут.

Ковалёв, встретивший первую батарею на рубеже и посмотревший на часы, сказал Тюрину:

— Плохо.

— Товарищ майор, там на развилке у высоты стояла чужая колонна, мы двадцать минут…

— Знаю, что стояла. Она и в бою будет стоять. Три сорок — плохо. Надо три.

Он собрал комбатов тут же, на рубеже, в темноте, и разобрал выход по минутам: где встали, почему встали, кто виноват, что делать иначе.

Виноват оказался не человек, а порядок: колонна шла одной ниткой, и любая пробка впереди останавливала всех.

— Со второго раза идём тремя колоннами, по разным маршрутам, — сказал Ковалёв. — Первая и вторая батареи — северным, третья и четвёртая — центральным, пятая с управлением — южным. Маршруты провесить сегодня же ночью. Каждому комбату пройти свой ногами, лично, до рассвета.

— Все одиннадцать километров? — спросил Рябинин.

— Все одиннадцать. И не по карте, а ногами. Ночью то, что на карте нарисовано пунктиром, часто оказывается болотом.

Второй выход, третьего июля, занял два часа пятьдесят минут.

Двадцатую карточку огня Ковалёв проверил четвёртого июля, в третьем часу дня.

Это было четвёртое орудие пятой батареи — крайняя левая пятьдесят седьмая, стоявшая в кустах на скате, с сектором на выход из той самой балки, которую он в июне прошёл ногами.

Он сел на место наводчика, посмотрел в сектор и прогнал командира орудия по всем ориентирам.

Всё сошлось.

Он подписал карточку, отдал её и вылез из окопа, и постоял наверху, глядя на запад.

Двадцать суток были позади.

Четыре рубежа. Восемьдесят с лишним орудийных окопов, считая запасные. Ровики, щели, ходы. Одиннадцать ложных позиций — полк поставил их столько, что Сычёв под конец начал ворчать, что жердей на макеты ушло больше, чем на накаты. Три провешенных маршрута, каждый пройденный комбатами ногами. Двадцать карточек огня на основном рубеже, проверенных лично, из них семь переделанных. Двести девяносто один человек, из которых сорокалетние за три недели научились работать лопатой лучше молодых, потому что умели её держать всю жизнь.

И у полка было двадцать стволов.

Ковалёв стоял на скате и думал о том, что впервые за двадцать три месяца войны он готов заранее.

Он всегда воевал на земле, которую не успел узнать. В июле сорок первого он принял взвод на позиции, которую выбрал не он. В августе копал ночью то, что надо было копать неделю. В ноябре смотрел овраг восемь минут с фонариком. В июле сорок второго приехал в степь, где всё, чему он научился, работало наполовину. В сентябре его развели по трём точкам в городе, между которыми было по четыре километра битого кирпича.

Здесь он знал каждую складку в полосе шириной шесть километров. Он прошёл её ногами, промерил, обозначил, отрыл и записал.

Земля наконец нашлась.

Он посмотрел на запад ещё раз.

Там было тихо. Так же тихо, как двадцать суток назад, в ночь выгрузки, — ровная, тяжёлая, деловая тишина, за которой стояли две армии, зарывшиеся в землю и знающие друг о друге больше, чем принято думать.

Сегодня было четвёртое июля.

Ковалёв посмотрел на часы, потом на солнце, потом опять на запад.

Он достал тетрадь, присел на бруствер и записал сначала дело: что двадцатая карточка проверена, что семь переделаны, что маршруты провешены и что второй выход занял два пятьдесят.

Потом подвёл итог суткам — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Земля наконец нашлась.

Четвёртого июля, в семь часов вечера, Ковалёв позвонил в штаб артиллерии фронта и попросил подполковника Дрозда.

Он готовил этот разговор с обеда и знал, что делает глупость.

— Слушаю, — сказал Дрозд.

— Товарищ подполковник, майор Ковалёв. Разрешите доложить соображение по обстановке.

— Докладывайте.

— Полагаю, что противник перейдёт в наступление в ближайшие сутки. Вероятнее всего — завтра утром.

В трубке стало тихо. Ковалёв слышал, как на том конце кто-то диктует цифры и как скрипит перо.

— Основания? — сказал Дрозд.

Основания у Ковалёва были заготовлены, и он разложил их по порядку, как раскладывал всё.

Луна: последняя четверть, ночи тёмные, для выдвижения на исходные — лучшее время месяца. Погода: сухо третью неделю, грунт держит, дороги в порядке; ждать дальше — значит рисковать июльскими дождями. Авиация: за последние трое суток резко возросла активность воздушной разведки по всей полосе, а вчера и сегодня немцы перестали летать над передним краем вовсе, что бывает перед тем, как начинают. Сроки: сосредоточение, по всем признакам, закончено ещё в конце июня, а войска, сосредоточенные и стоящие без дела, портятся быстрее, чем боеприпас.

— Всё? — спросил Дрозд.

— Всё.

— Складно, — сказал Дрозд, и Ковалёв внутренне вздрогнул, потому что это слово он уже слышал в своей жизни — дважды, от человека по фамилии Шейкин.

— Товарищ майор, — продолжал Дрозд ровным голосом. — Я вам сейчас скажу три вещи, а вы послушайте и больше мне сегодня не звоните.

— Слушаю.

— Первое. Такие доклады я получаю с мая. В мае мне их приносили четыре раза, в июне девять. Немец, по этим докладам, наступал двенадцатого мая, двадцатого мая, второго июня, десятого июня, двадцатого и двадцать шестого. Каждый раз основания были не хуже ваших, а иногда лучше, потому что их приносила разведка, а не командир полка из резерва.

Ковалёв молчал.

— Второе. Я вам верю. Не в том смысле, что завтра начнётся, а в том, что вы не дурак и не паникёр, потому что я видел, как ваш полк копает, и такие вещи про человека говорят больше, чем телефон. — Дрозд помолчал. — И именно поэтому я вам скажу третье.

— Слушаю.

— Третье. Товарищ майор, у вас полк в резерве командующего артиллерией фронта. Вы не имеете ни разведданных, ни пленных, ни радиоперехвата. У вас есть луна, погода и рассуждение. Если вы будете звонить с рассуждением, у вас рано или поздно спросят не «какие основания», а «откуда сведения». Вы понимаете разницу?

— Понимаю, — сказал Ковалёв.

— Занимайтесь полком, — сказал Дрозд и положил трубку.

Ковалёв постоял с трубкой в руке и отдал её связисту.

Бурмистров сидел в двух шагах и писал, не поднимая головы, и по его лицу нельзя было понять, слышал он разговор или нет. Слышал, конечно.

— Товарищ майор, — сказал начальник штаба, дописав строчку. — Разрешите не по службе.

— Разрешаю.

— Вы сегодня сказали лишнее.

— Знаю.

— Не потому, что неправда, — сказал Бурмистров. — Потому, что теперь, если завтра ничего не будет, вас запомнят как человека с предчувствиями. А если завтра будет — запомнят как человека, который знал.