На мгновение мне показалось, что устроил сеанс черной магии и ее разоблачение. Конечно, не трещали сигнальные звонки, а в кулисах не толпились восхищенные работники сцены. Но на напряженных лицах генералов медленно возникало выражение «а сыграйте с нами в эту колоду!»

Первым, решившим «сыграть», оказался Багратион.

— Устав никуда не годиться. К чему все эти ружейные приемы? Служба свелась к успехам в разводах и парадах.

— Молодец, князь! Режь по-живому. И вы, господа, не стесняйтесь. Мы тут решаем, что оставить, а что убрать. И от вас зависит, какой будет наша армия.

Его слова и моя похвала прорвали плотину. Генерал-майоры наперебой выкрикивали:

— Инспектора приезжают, скомандуют «кладсь» — и целые четверть часа проверяют, ровно ли держится всеми ружье.

— Ружья у гвардейцев блестят великолепно, но предназначается для приемов. Как огнестрельное оружие никуда негодно.

— Стоп-стоп, — вмешался я. — Давайте по очереди, без суеты и под запись. Конкретно, что предлагаете?

Довольно быстро пошел конструктивный разговор. И потихоньку полезло такое, что истинному Павлу впору было бы вешаться. Ладно ружья, состав армии оказался трагически изменен в сравнении с прошлым.

В пехоте прошло сокращение за счет наиболее ценных элементов, а именно егерей, число которых уменьшилось на две трети. Трех-батальонные полки переформированы в двух-батальонные с потерей общей огневой мощи. В результате утрачены важнейшие тактические наработки румянцевско-суворовской школы.

Организация конницы подчинилась иноземным образцам. Карабинеры, конно-егеря и легкоконные полки исчезли, а на их место пришли кирасиры по прусскому образцу.

Нарекания вызвала и постановка артиллерии на один уровень с прочими родами войск.

Но тут мнения разделились.

Я дал слово Аракчееву.

— Прежнее использование пушек как средств поддержки пехоты ни на что негодно, — заявил он, смело глядя в глаза генералам. — Расставлять их между батальонами — все равно что размазать. Смотрите, как воюет Бонапарт. Концентрация огневой мощи на конкретном участке. Например, сосредотачивает обстрел на флангах наступающей линии, чтобы заставить центр растянуться.

— Бони артиллерийский офицер. Поэтому так воюет, — выкрикнул Милорадович.

— Что не мешает нам у него поучиться, — отрезал я. — Готов принять любые ваши идеи, но делать из артиллерии средство огневой поддержки пехоты мы больше не будем. Ей по плечу играть самостоятельную роль и поражать прежде всего пехоту, а не подчиняться указаниям полевого командира, который требует контрбатарейной стрельбы. И тут важно научить армию взаимодействию. Что мы и отрабатывали в Гатчине на маневрах. Продолжай, Алексей Андреевич.

— Собственно, предложений два. Первое — разделить артиллерию на пехотную и кавалерийскую. У них совершенно разные задачи и требования к перемещению по полю боя. Второе — разделить пехотную артиллерию на легкую и полевую. Это не считая осадной, она отдельно. Мы откажемся от большого числа разных калибров, оставим только два — шестифунтовые и двенадцатифунтовые. Плюс гаубицы. Поставим такие орудия на облегченные лафеты и снабдим зарядными ящиками. Больше пушки не будут неизменно стоять на одной позиции. Их будут перемещать по полю боя.

— Где вы столько обученных артиллеристов найдете? — раздался трезвый голос Беннигсена.

Он был прав, черт возьми. Удаление Аракчеева из Петербурга в результате интриги привело, в числе прочих, к очень странному результату. Из программы кадетов было исключено артиллерийское дело. Я подозревал происки врагов. Пален не признавался.

— Замечание верное, — признал Аракчеев. — Мы вели переобучение артиллеристов на основе лейб-гвардейского артиллерийского батальона. Это капля в море. Нам нужно кратно увеличить число грамотных артиллеристов.

— Не только, граф, — встрял я. — Общий уровень подготовки обер- и штаб-офицеров оставляет желать лучшего. Большинство не умеет читать карту! Так больше продолжаться не может. Поэтому объявляю прямо сейчас: мы создадим Военную Академию. Вот в этих стенах! Отдаю армии Михайловский замок. Кто возглавит, решайте сами. Но промедлений не потерплю! Никаких иностранных языков, уроков танцев или военной истории. Только прикладные науки — от снабжения до ориентирования на местности. Не меньше полтысячи курсантов должны будут через год выпуститься с расчетом занять пост начальника штаба в своих полках. Да, я введу такую должность.

Зал взорвался удивленными, негодующими и радостными криками. Кто-то не понял, зачем в полках нужны штабы, кто-то посчитал мою щедрость чрезмерной, кто-то здраво оценил перспективы. Пусть здесь собрались сливки армии, но у каждого имелись свои тараканы в голове.

— Что тут думать? — поднялся Багратион. — Никого лучше Михаила Илларионовича не найдем. У него и опыт руководить кадетами, и голова стратега.

Приняли единогласно. Академии быть!

Решили возродить егерскую пехоту в значительном числе — по батальону в каждом полку.

Кавалеристы получили карт-бланш на восстановление легкой конницы — на уланские эскадроны и полки конных егерей. Тормасов резонно отсоветовал сводить уланов в отдельные полки, ибо в плотном строю пикой мог орудовать только первый ряд.

Аракчееву поручили внедрение новой артиллерийской системы.

Потом долго обсуждали новый Устав в свете прозвучавших предложений и критики. Не забыли о кадетах.

И, наконец, дошли до формы.

— Пусть заходят, — махнул я рукой Давыдову.

На сцену вышел десяток солдат.

Зал замер с открытым ртом. Такого генералы точно не ожидали. Проснулся даже проспавший все совещание Салтыков.

Даже в брутальных вояках, привыкших к кишкам на деревьях и простреленным насквозь черепушкам, жила тяга к прекрасному. Эстетические принципы, елки-палки. Хотим, чтобы было красиво — и точка!

— Это походная форма. Парадный вариант мы обсудим, — предупредил я на всякий случай, но скепсиса на лицах не убавилось.

Все поголовно считали, что в борьбе с роскошеством император сейчас превзошел себя.

Мешковатая светло-зеленая куртка из сукна, перехваченная ремнем, с заплатами на локтях, и прикрывающая задницу, свободные шаровары, заправленные в сапоги и опять же с заплатами на коленях, и круглая барашковая шапочка-болгарка — все это взорвало генералам мозг.

Похоже, я перестарался.

Все по очереди залезли на сцену и пощупали новую форму.

— Если полк в таком виде пройдет через город, над ним будут смеяться до второго пришествия, — тактично выразился князь Багратион.

Остальные чуть не бесновались. Особенно Малютин, главный армейский франт.

— Это же только для пехоты? Не для кавалерии? — округлил от ужаса глаза Тормасов.

— Мундир делает из мужика солдата, — резонно, как ему казалось, поддержал командира конно-гвардейцев Кутузов.

— А на поле боя? На бивуаке? На марше? — резче, чем хотелось, спросил я напряженным голосом. — Солдату должно быть удобно бегать, прыгать, лежать, да хоть заниматься хозяйственными работами, не думая о том, как вечером отстирать панталоны. Во что ваши бойцы превращаются через месяц похода? В пугал огородных? Зачем нужны выбеленные портупеи из кожи? С ними столько мороки! Ножны для штыка можно легко разместить на поясе. Там же патронную суму. Ранец и сухарный мешок неудобные. Их я приказал соединить воедино в вещевой мешок.

Рука-лицо! Генералы об этом даже не думали. Им хотелось, чтобы их солдаты выглядели красиво.

— Князь Багратион! Ты же шеф егерей. Объясни ты всем, что в тесных мундирах и брюках быстро не побегаешь. И в позиции лежа они крайне стеснительны.

— Зачем бегать и тем более ложиться? — вопросил Беннигсен с таким видом, будто считал меня окончательно спятившим.

Рука-лицо!

— Потому что такова тактика легкой егерской пехоты!

— Это правда, — согласился Багратион.

— Удобно лежа заряжать в нынешнем мундире?

— Нет, — признал князь.