У старшины оказались правильные руки: он умел вязать, умел ровно класть слегу и знал, что второй слой стелется поперёк. Он вырос в деревне и только потом попал в торговлю.

— Полторанин.

— Я, товарищ майор.

— Где научились?

— Дома, — сказал старшина, не разгибаясь. — У нас за огородами болото было. Каждую весну стелили.

Он положил ещё одну слегу и добавил:

— Товарищ майор, я тут прикинул. Нам бы сюда штук двести жердей заготовленных возить. С собой. На повозке.

Ковалёв посмотрел на него.

— Пишите заявку, — сказал он.

— Не примут, — сказал Полторанин. — Жерди по табелю не положены. Я думал. Их можно провести как лесоматериал для оборудования огневых позиций, только тогда надо расход показывать, а расход я показать не смогу, потому что мы их тут бросим и не вернём.

Он выпрямился и посмотрел на Ковалёва.

— Я, товарищ майор, если разрешите, просто нарублю и повезу. А в ведомость не буду.

Ковалёв помолчал секунды три.

— Рубите, — сказал он.

Это был первый раз, когда Полторанин сам предложил сделать что-то помимо ведомости, и Ковалёв, шагая дальше, подумал, что человек, может быть, всё-таки выучится, — и тут же подумал, что учиться ему придётся на том же самом, на чём учился Сычёв, а Сычёв учился с сорок первого года.

Ещё он подумал, что сам только что разрешил подчинённому вести хозяйство мимо документов, и что четыре месяца назад ему бы это в голову не пришло.

К шестнадцати часам стало ясно, что в Красную Слободу к шести утра полк не пришёл и что уже неважно, к какому часу он придёт.

Ковалёв связался со штабом дивизии через попутную радиостанцию.

— Где полк? — спросил оперативный дежурный.

— Квадрат двадцать два — сорок один. Пойма пройдена, находимся на восточном скате высоты сто девяносто один.

Пауза.

— Товарищ майор, вы понимаете, что это одиннадцать километров?

— Понимаю.

— Вам поставлена задача к шести ноль-ноль.

— Задача понятна. Докладываю: за сутки полк прошёл одиннадцать километров из тридцати двух. Машины оставлены в пойме, орудия перемещаются вручную. Темп движения — около километра в час при полном напряжении личного состава. Расчётное время выхода в район — исход шестого сентября.

Снова пауза, и в паузе было слышно, как на том конце кто-то что-то говорит в стороне.

— Товарищ майор, — сказал дежурный уже другим тоном, — а вы не можете быстрее?

Ковалёв стоял под дождём, держа трубку, и смотрел на своих людей, которые лежали вдоль дороги в грязи там, где их застала команда «отдых», — лежали прямо в воде, потому что сухого места не было, — и на тринадцать орудий, стоящих по колею в глине, и на лошадей, у которых от хомутов на шеях были стёрты плеши.

— Не можем, — сказал он.

Контратаки не было.

Ни пятого, ни шестого, ни седьмого. Немец на этом участке танки не применял вовсе: он отходил, прикрываясь арьергардами, и через двое суток дивизия ушла вперёд ещё на двадцать километров, и Красная Слобода осталась в тылу.

Полк вышел в назначенный район седьмого сентября в одиннадцать утра, через двадцать девять часов после срока.

Никто ему ничего не сказал.

Никого не наказали, никому не объявили, и в журнале боевых действий дивизии против этих суток стояло: «Полк на марше».

Ковалёв понимал, что это худший из возможных исходов.

Если бы немец пятого утром выпустил на левый фланг хотя бы десяток машин, дивизия узнала бы, что противотанковых средств у неё нет, и узнала бы это ценой, которую потом кто-нибудь посчитал бы. Из этого сделали бы выводы: о сроках, о маршрутах, о том, что противотанковый полк на конной тяге в распутицу не есть резерв, потому что резерв — это то, что можно подать к нужному часу.

Немец не выпустил.

Поэтому вывод не сделал никто, и в следующий раз задача будет поставлена точно так же, и точно так же будет назначено «к шести ноль-ноль», и точно так же кто-то на карте проведёт циркулем тридцать два километра по грунтовой, обозначенной как улучшенная по состоянию на тридцать девятый год.

Потери за марш Бурмистров записал восьмого.

Убит один: номер расчёта Кириллов, придавлен орудием при обрыве троса. Заболело и отправлено в медсанбат — девятнадцать человек. Из них: надорвавшихся — семеро. С воспалением лёгких — четверо. С обмороженными и сбитыми ногами — восемь. Лошадей пало пять, выбыло по негодности девять: потёртости холки и шеи третьей степени. Оставлено в пойме и вытащено позднее: четыре автомобиля, из них один списан.

Орудий потеряно — ноль. Выстрелов израсходовано — ноль. Противника не видели.

Ковалёв сел писать девятого, когда впервые за неделю оказался под крышей и высох.

Он писал долго и подробно, потому что то, что он записывал, было, по его мнению, поважнее многого из того, что он записал за июль.

Записал расчёт по перемещению орудий вручную: сорок человек на орудие, эстафетой, одно за другим по единому следу; первое орудие идёт вдвое дольше последнего, потому что пробивает колею; при трёх сменах по шестьдесят человек полк из тринадцати орудий преодолевает километр тяжёлого грунта за час — час двадцать.

Записал: команда «взяли» подаётся только по счёту, одновременно; одиночное усилие даёт разрыв мышц живота; за одни сутки — семь человек, то есть больше, чем полк потерял ранеными за последние две недели июля.

Записал: при обрыве троса на уклоне орудие откатывается; людям запрещается находиться сзади и сбоку от станин на всём протяжении подъёма; назначать наблюдающего с фонарём персонально, и это не формальность.

Записал про хомуты: при работе в грязи потёртость холки возникает за одни сутки; менять войлок каждые четыре часа, а если войлока нет — подкладывать сено, и это лучше, чем ничего.

Записал про гать, про два слоя и про двести жердей на повозке.

И в конце — то, ради чего сидел:

'Главное за эти сутки.

Противотанковый полк на смешанной тяге в распутицу способен к перемещению со скоростью 1 км/час и не более 12—15 км в сутки. Это не недостаток дисциплины и не вопрос напряжения сил: люди работали на пределе, и предел достигнут.

Отсюда: полк, стоящий в 30 км от участка, на котором ожидаются танки, в распутицу резервом не является. Он является имуществом, находящимся в тридцати километрах.

Тот, кто планирует его применение, обязан считать не расстояние по карте, а время выхода при том грунте, который есть сегодня. Иначе он планирует не полк, а надежду.

5 сентября противник танков не применил. Поэтому ошибка планирования осталась неоплаченной и, следовательно, неисправленной'.

Он перечитал, подумал и приписал последнюю строчку помельче:

«Неоплаченная ошибка не исправляется никогда. За всё, чему мы научились, кто-то заплатил. За это не заплатил никто — значит, это повторится».

Он закрыл тетрадь.

За окном — впервые за девять суток — не шёл дождь, и было слышно, как в темноте у сарая мотор кинопередвижки заводится с третьего раза, и как кто-то смеётся.

Он подвёл итог — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Прошли одиннадцать километров.

Танки появились шестнадцатого сентября, и это были первые танки, которые полк увидел с восьмого июля.

Между восьмым июля и шестнадцатым сентября прошло семьдесят суток.

За эти семьдесят суток истребительно-противотанковый артиллерийский полк потерял семь орудий, триста с лишним человек, прошёл около двухсот километров и не сделал по танкам ни одного выстрела.

Немец контратаковал на бахмачском направлении, в стык двух дивизий, и контратаковал грамотно: подождал, пока наступающие полки оторвутся от артиллерии — а они оторвались, потому что после распутицы все от всего оторвались, — и ударил во фланг по дороге, вдоль которой шло снабжение.

Четвёртая батарея старшего лейтенанта Тюрина стояла на этой дороге.

Она стояла там не по счастливой случайности. Её поставил туда Ковалёв двумя сутками раньше, потому что дорога была единственной твёрдой ниткой в этом мокром краю и потому, что по ней пошли бы и свои, и чужие.