На моих глазах передок возка доктора Карреля точно нырнул в яму, лошади издали долгое, плачущее ржание, и, будто с издевкой, звенел колокольчик, такой неуместный сейчас, когда льдины вставали на бок, крошились, тонули и черная вода хлынула в разные стороны.

Вся масса льда резко провалилась под конями.

Жандармы, доктор, Осип кинулись направо-налево. Возчик ловко соскочил с облучка и, балансируя руками, не выпустив вожжи, сумел добраться до ледяной тверди, прыгая как заяц.

Он пронзительно закричал — не испуганно, а призывая на помощь. С близкого берега к погружающемуся в воду возку побежали люди в темном рванье.

Меня словно электрическим током долбануло.

Не знаю, чьи включились рефлексы — мои и Николая, раздумывать об этом буду позже. Я, оскальзываясь на льду, бросился обратно. К уже тонущим, бьющимся в воде лошадям. Увернувшись от рук Чебышева, попытавшегося меня остановить.

Лед продолжал крошиться, кони плакали, боролись за жизнь. Только сейчас до меня дошло, что они не тонули, попали на мелководье, где вода доходила им до груди.

Но не просто было коняшкам выбраться на берег. Помогали люди, и я тянул за вожжи, выкрикивая ямщику, чтобы отцепил возок.

Он отмалчивался, постромки не трогал, берег казенное добро и царский багаж.

Справились.

С усилием волоча ноги, добрался до берега. Стоял на твердой земле, на ноздреватом снеге, потерявшим белизну, испытывая непередаваемое удовольствие, будто это не мои ноги превратились в култышки. Мысли об опасности их обморозить или схватить простуду болтались где-то на задворках сознания, а на поверхности осталось только одно — перешел! И людей помог спасти!

На меня посматривали с восхищением. Как же, царь, а бросился на выручку!

Впрочем, для Николая такое привычно. Когда горел Зимний Дворец в 1837-м году, он наравне с солдатами рисковал жизнью, вытаскивая ценные экспонаты Эрмитажа. Их складывали прямо под открытым небом на площади. И ведь ничего не пропало — ни ложечки серебряной, ни драгоценной вазы!

«Интересно, — думал я, переводя дух, — чьи сработали инстинкты? Мои или Николая? И не разберешь. Будь я в своем теле, непременно кинулся бы помогать. Это же как русский код: сам пропадай, а товарища выручай».

Возница с помощью жандармов и добровольных помощников вытащил лошадей на крепкий у берега лед. Одна тут же упала на бок, забилась, попытался встать и рухнула снова, затихнув.

Осип голосил, хлопая себя по бокам:

— Погребец! Погребец! Нежто побили, ироды!

Чебышев шипел сквозь зубы на жандармов, будто они были в чем-то виноваты. Доктор Каррель, убежавший вперед, глупо хлопал глазами. И хохотал Липранди, свесившись из двери нашего возка.

— Ой, чумаче, чумаче, життя твое собаче, — причитал возничий-малорос, сочувствуя ямщику, с которого струями лилась ледяная вода. Его груженая повозка на колесах с большими ободами стояла чуть в стороне.

— Лучше бы раньше с воза своего слез да помог, — сердито заткнул его Чебышев. — Выпрягай своих волов, поможешь возок до города дотянуть.

— Не можливо, — заныл возчик. — Блындари! Ногами кривят.

— Поспорь мне! — погрозил кулаком флигель-адъютант.

— Оставь его, — приказал я. — Вон, от города уже табун гонят. Никак городничий спохватился.

Мне бы радоваться, что все закончилось удачей. А я вместо этого дергался. В голове билось одно: опаздываю, проигрываю гонку со временем. Если на правобережье пойдут задержки — а они пойдут, ибо дорога в Крым забита маршевыми батальонами и превратилась в невылазную грязь, — не успею добраться до Евпатории раньше 28-го января.

Не тратя времени на Екатеринослав, мы рванули дальше, как только сменили одежду и немного отогрелись. И, казалось, сделали невозможное. Ямщики выкладывались на полную катушку. Пользуясь знанием местности, «заламывали черту колбасу», то есть делали крюк по степи, чтобы миновать пробки на дорогах правобережья.

26-го я был уже в Херсоне, заштатном, ничем не примечательном городишке.

Меня ждали. Слух о спешившем в Крым императоре удивительным образом опережал несущийся во весь опор царский поезд.

Город встретил меня подожженными смоляными бочками, выполняющими роль праздничной иллюминации, салютом из пушек и… известием о повесившемся аптекаре.

Сообщил мне о сем неприятном происшествии чудом успевший на точку рандеву генерал-лейтенант Лабынцев. Мой приказ явиться в Херсон застал его в Николаеве, и он прибыл в город на день раньше меня.

— Аптекарь этот поставлял лекарства в Южную армию. Очевидный вор. Или сам с испугу в петлю полез, или подельники постарались, чтобы их не сдал. Летит на юг народная молва: царь едет, чтобы казнокрадов покарать. Кончилось терпение у государя.

— Оно и вправду закончилось, Иван Михайлович, — обменялся с генерал-майором Липранди понимающими взглядами. — Дайте Днепр миновать, все расскажу.

Попрощался с Чебышевым и рванул дальше. Не на тройках, на шестериках. И не на возках, а в колесных тарантасах. В сопровождении эскадрона драгун и казачьей сотни. Для охраны и, как оказалось, для помощи на дороге.

Если бы не донцы, встал бы намертво сразу за Днепром. Осознал эту угрозу еще на правом берегу. Когда вдарила краткая оттепель и увидел возчика-чумака, чистящего специальной палочкой-«истыком» колеса своей арбы от густо налипшего чернозема. Воз застрял намертво, даже волы не могли сдвинуть с места.

Нам повезло — за переправой северные ветры пригнали холода. Но это как посмотреть. Экипажи все равно еле ползли по степи. И казакам приходилось то и дело спешиваться и на руках вытягивать их из колдобин.

Настоящая стиральная доска! Мороз превратил вывороченные из почвы гребни в камни. Тарантасы ежеминутно рисковали переломать оси и колеса. А тряска такая, хоть святых выноси!

В итоге, я плюнул, закутался в башлык и пересел на заводную казачью лошадь, так что все ухабы достались моим спутникам.

Но не Лабынцеву. Этот хитрец сразу верхом поехал, закутавшись в кавказскую бурку.

Иван Михайлович производил странное впечатление. Крепкий лысый коротышка, этакий боровичок, с некрасивым лицом и отвратительными манерами. Какая-то дешевая рубашка, засаленный мундир. И неизменно дрянная сигара во рту.

Он украдкой посматривал на меня, не решаясь начать разговор.

И я отмалчивался.

Злился.

Как умудрялись курьеры из действующей армии добраться до столицы за неделю? Этот вопрос мучил меня. Настроение стремительно падало.

А что толку от смены транспорта⁈ Скорость движения упала до 60 верст в сутки — максимального конного перехода. По всем прикидкам выходило, что под Евпаторией смогу оказаться не раньше 29-го. Никак не успеваю раньше высадки корпуса Омер-паши.

Ворота в Крым встретили нас завывающим ветром, мерзким запахом ила и огромным затором. Два встречных потока из телег еле-еле могли разминуться.

Я знал, что полуостров, отрезанный от подвоза с моря, с единственной коммуникационной линией, очень быстро превратился в стратегическую ловушку. Но одно дело знать, и совсем другое — наблюдать это своими глазами. Положение аховое!

— По гати через Гнилое море проскочим, — почтительно уверил меня казачий сотник с серьгой в ухе и медалью за Варну.

Он все не мог поверить своему счастью, что выпало ему сопровождать самого императора.

Точно также не верили своим глазам длинные воинские колонны, когда узнавали, кто только что проехал мимо. А убедившись, тут же откликнулись задорным маршем, надрывая усталые глотки и не замечая пронзающего ветра:

За Царя и за Россию

Мы готовы умирать;

За Царя и за Россию

Будем вас на штык сажать…

Солдаты на глазах приободрялись, прибавляли шаг, громкое ура летело нам вслед.