Я замер от ужаса. Ненадежная опора! Малейшая случайность, рогатина не выдержит напора, и зверь разорвет Сашу в клочья. А страна лишится наследника! Тогда история России покатится по иным рельсам, попадет в немощные руки Николая и в загребущие — регента Владимира с его хищницей-супругой.

Раскрытая пасть, жёлтые клыки, взметнувшиеся лапы с жуткими когтями, глаза, в которых читалось только одно желание — убивать.

Выстрел!

Над плечом вжикнула пуля.

Рев наконец оборвался. Зверь обмяк. Навалился на рогатину.

Саша стоял, вколотив намертво ноги в ненадежный наст.

— Готов! — уверенно вымолвил Иванов. — Как же вовремя вы нас предупредили. Моя оплошка. И простите, государь, что пришлось так стрелять. На одной линии оказались.

Саша надавил на рогатину, и мертвый медведь с глухим шумом обрушился на снег.

Голова, такая страшная всего полминуты назад, упала, придавив сугроб одной стороной. Глаза были закрыты.

У Герздорфа вырвался полувсхлип-полустон. Ноги его не держали. Он совсем не по-баронски плюхнулся на задницу. Сорвал с руки перчатку. Зачерпнул снега и протер пылающие щеки, бездумно пялясь куда-то между деревьев. Ему открылось, какой опасности мы избежали, вот нервы и не выдержали.

Я бы последовал его примеру с обтиранием лица снегом, но положение обязывало сохранять лицо. Сделал лишь пару глубоких вдохов-выдохов.

— Государь, что с вами⁈ — ко мне бросились личники.

— Все нормально. За сына испугался.

Цесаревич победно, жизнерадостно засмеялся. Его распирал кураж от выигранной схватки.

— Вот это я понимаю — охота! Иванов, спорим, что моя рана оказалась смертельной?

— И спорить не буду, ваше высочество! Конечно, ваша. Тут и проверять нечего, — дипломатично отвечал унтер-егерь, уже осматривавший Никитина.

— Что с ним? — спросил я, поднимаясь и отряхиваясь от снега.

— Живой, царь-батюшка, живой, — откликнулся сам Никитин. — Не серчайте, подвел я вас…

— Глупости не болтай, — рассердился я.

— А печеночки вашей любимой? — вклинился унтер-егерь, ловко уводя разговор в сторону и вынимая из ножен широкий охотничий нож. — Вы же медвежью печень уважаете.

— Первый кусок Саше. Его добыча.

— Папа! У тебя тоже трофей имеется, не забыл? — деланно возмутился сын, сверкнув глазами.

Я оглянулся на первого убитого медведя. Действительно забыл за всей этой кутерьмой.

— Твой лучше, — польстил сыну.

— Так вы тоже стреляли, государь, — впервые дал промашку Иванов, демонстрировавший прежде тонкое чутье придворного егеря. — Мы потом проверим, чья пулька или рогатина решила исход.

— Не болтай! Делом займись, Пойдем, Саша, пропустим по чарке. Нам сейчас нужно.

Ветер прошел по верхушкам елей. С неба медленно посыпался редкий снег. Не зря егеря пялились в небо в начале охоты. Снежинки падали на убитых медведей и не таяли.

На поляне горел жаркий костер. Водка пилась как вода. Аппетитно пахло печеным мясом.

Охотники делились впечатлениями, хвалились былыми подвигами, позабыв о минуте страха. Больше всех заливался соловьем Герздорф.

Две мохнатые туши — одна меньше, другая крупнее — были разложены с растянутыми в стороны лапами, чтобы мы могли полюбоваться на свои трофеи. В глазах убитого мною зверя застыла печаль. Или мне так казалось.

Из леса гурьбой повалили мужики-кричане. Робко столпились на краю поляны. Поздравили меня с трофеями.

— Саша, подойди, — окликнул я сына.

Цесаревич приблизился, двигаясь боком, с закинутой назад головой. Еле заметно ею потряхивая на ходу. За эту особенность отец прозвал его «бычком».

— Ну, мужики, — обратился я к крестьянам, — выкладывайте свои беды.

Серые армяки принялись мяться, комкали в руках свои малахаи. Поглядывали друг на друга в расчете, что найдется смельчак.

Я ткнул пальцем в георгиевского кавалера, в того, кто служил с Барятинским.

— Давай ты, старый служака.

Старик выпятил грудь, набрал воздуха и… сдулся.

— Неужто страшнее царю правду сказать, чем на горные кручи Гуниба лезть под пулями мюридов? — подколол его ласковым тоном. И процитировал Некрасова:

— «Порвалась цепь великая, порвалась — расскочилася: Одним концом по барину, другим по мужику!» Так?

— Да как бы оно так, да эдак…

— Эх, ты, язык проглотил! А ну как положено делай рапорт! — обругал старика другой отставной солдат.

«Кавказец» упрямо тряхнул головой в треухе, и тогда за него пришлось отдуваться «азиатцу»:

— Верно, царь-батюшка, молвил. Помещик наш боле глаз в деревню не кажет. Не может от поместья прокормиться. Таперяча нам только зубы на полку класть. Работы нету. Где рублик-то перехватить? Где рожью одолжиться? Стоят господские поля брошены, березою зарастают, а нам сплошной с того убыток.

— А на заработки отчего не уходите?

— До нови не продержимся, царь-батюшка. Уж не знаем, как детей прокормить. Стариков, старух с детишками посылаем «в кусочки»…

— Христорадничать?

— Нет, царь-батюшка, обычай такой — с соседями делиться, коли хлеб остался. Подашь ломтик на три куса, глядишь, и с тобой поделятся, когда нужда придет.

— А если нету запасов ни у кого в деревне?

— В соседние поедут.

— И в город?

— Не, в городе странники побираются.

— Неурожайным вышел год?

— На Смоленщине, говорят, куда хужее. Голод там. У нас-то хорошо хлеб родился, благодетель. А все одно не хватает. Везут хлеб мимо нас к немцу, оттого и дорог он. Нам не по карману.

Обступили, загомонили все разом:

— Травушки зеленой, весенней ждем не дождемся. Детишек подкормить.

— Грядет светопреставление!

— Как «чугунка» появилась, дрова в цене упятирились. Замерзаем!

— Скот пасти негде, все луга у барина.

— Волость сильно налегает!

— Имущество продают за недоимки…

Н-да, наболело у мужиков.

— А ну ша! — прикрикнул на нытиков «кавказец». — Нашел — молчи, потерял — молчи, увидал — молчи, услыхал — молчи.

Мужики попритихли.

— Пьете много? — показал я улыбкой, что не серчаю.

— Ну как не выпить в светлый праздник? — ответил за всех «азиатец». — Но отпетых пропойц средь нас отродясь не бывало. Святая, никольщина, покровщина, свадьбы, крестины, похороны — как не выпить? Но не больше.

— Фельдшеры есть? Помогают?

— Да на что они? Когда в армии служил, промеж нас так водилось: не дай тебе Бог в гошпиталь загреметь. Уморят! Виданное ль дело, лекарства глотать.

— А ну как болячка прихватит? Чем тебе аптека не угодила?

— Отлежусь! А не сподобит Господь, так то его воля. А лекарство… Толку с него, коли без наговора?

Мужики дружно закивали — не лечит, ежели без наговора. Наговор — всему голова.

— Ты же в армии, старик, отслужил. Отчего такое мракобесие? — не выдержав, вмешался цесаревич.

Отставной солдат потупился.

— Просвещение нужно, — пояснил я сыну. — Старое отмирает с большой неохотой. Здесь могли бы помочь земства, гласные к крестьянам ближе всех. Вы, как, мужики, в выборах участвуете?

«Кавказец» вдруг отмер.

— Баловство одно эти выборы! Только от работы нас отвлекают. Таскайся в волостное правление. А в сорока саженях кабак. Ясно, чем те выборы в земства заканчиваются. На тебе, ходи вверх ногами!

— А за кого голосуете?

— На кого волостной староста или писарь укажут, за тех и голосуем.

— Вот тебе, Саша, пример демократии, — обернулся я к своему «бычку». — Как была Россия при батюшке в руках двадцати пяти тысяч столоначальников, так и осталась. Только вывеска сменилась. Победоносцев тебя выборами пугал?

Саша кивнул.

— Опасается революционной агитации, — сказал цесаревич. — Боится, что они выберут не тех, кого надо.

— Эти мужики? — развел я руки. — Долдон, твой Победоносцев. Что он понимает в русской деревне?

В эту минуту Герздорф позвал меня к костру, закуска вот-вот должна быть готова.