Шла переброска части полков Южной (бывшей Дунайской) армии в Крым. Они стронулись с места по личной инициативе князя Михаила Горчакова, без приказа из Петербурга. Он, кстати, и слова, которые распевали солдаты, написал.

Еще 19 января я отправил ему благодарность за проявленную инициативу и приказал перемещать всю вверенную ему армию в Крым.

В густеющих лилово-серых сумерках огромная, далекая от завершения грунтовая насыпь через Сиваш выглядела зловеще. Ее начали сооружать, когда стало понятно, что Перекоп с разбитой вдрызг дорогой не справляется с гигантским объемом грузоперевозок.

Порох расходился с такой скоростью, только успевай подвозить. Как и ядра, амуницию, лекарства и множество других вещей, которые ненасытная война глотала как не в себя.

Еще Крым не мог прокормить уже прибывшие и прибывающие корпуса, вот и приходилось доставлять ржаные сухари за триста верст. Сухари — не муку! Подлец Меншиков так и не наладил хлебопечение.

Да что сухари — раненые, вот из-за кого сердце кровью обливалось. Их везли в открытых татарских арбах, укрыв от дождя и снега одной шинелью на троих. И без того слабые, они страдали от обморожений, ведь дорога могла занимать недели! Единственная коммуникационная линия, связывающая Симферополь с Россией, была забита встречными потоками так, что до Перекопа ехали месяц!

Зимой стало немного лучше, как установился санный путь, а вот в ноябре был сущий коллапс. Скорбные обозы двигались по колено в грязи — под стоны умирающих и карканье хищных птиц, целыми стаями круживших над дорогой, мимо валяющейся на каждом шагу падали.

Да, с приходом морозов скорость движения выросла. Но мне от этого не легче. Я все-таки опаздывал к намеченному дню.

Куда ехать? К Евпатории или сразу на юг, в Севастополь? Никак не мог решить, как правильно поступить.

— Отчего вы так торопитесь, Ваше Величество? Даже к раненым участия не проявили, — укорил меня Лабынцев, когда мы миновали Гнилое море, значительно оторвавшись от тарантасов, вынужденные теперь их дожидаться.

Мимо нас как раз проезжали мимо очередного санитарного поезда, составленного из фургонов немецких колонистов. На увечных солдат было страшно смотреть. Живые мертвецы.

Я одарил генерала хмурым взглядом, но промолчал.

О нем ходили слухи, что он редкий скупердяй, матерщинник и грубиян. Из-за своей резкости вылетел с Кавказа, хотя буквально спас Даргинскую экспедицию Воронцова. Тогда все чуть не кончилось катастрофой, и он ткнул в этот факт раздавленного страшными потерями наместника Кавказа и своего командира. Не мог лучше момента найти?

Его «выключили» из действующей армии весьма изящно. Через повышение. Боевого генерала загнали на Волынь, лишив малейшей возможности снова отличиться. А как только было принято решение о переброски его дивизии в Крым, генерала тут же сняли.

Узнаю стиль Меншикова и прочих небожителей. Если отдельные генералы и обретали шанс выделиться на общем фоне, вырвать у судьбы монаршую благодарность и повышение по службе, то очень быстро упирались в незримый потолок. В сферу, где правили совсем иные связи и влияния. Где только «свои», спаянные семейными союзами многих поколений. Еще одна отрыжка николаевской эпохи, выбросившей как мусор героев 1812 года. Как Льва Кавказа, генерала Ермолова, например.

Мой вызов Лабынцева застал врасплох. Ничего хорошего для себя он не ждал. А я не спешил его возносить, присматривался. Заслуги десятилетней давности — это хорошо, но кто знает, не сломали ли последние годы этого бравого вояку, никогда не кланявшегося пулям?

И он ко мне присматривался. И в своей манере грубил. Специально нарывался?

Я проигнорировал его выпад насчет раненых и спокойно ответил:

— Спешу я, Иван Михайлович, чтобы генерал Хрулев ошибки не совершил. Если он сегодня-завтра не атакует Евпаторию, послезавтра будет поздно. К берегам Крыма плывет корпус Омер-паши. Пока у него преимущество в людях. 19 тысяч против двух небольших отрядов моряков — английского и французского — и вспомогательного турецкого корпуса числом в 15 тысяч. А прибудет еще двадцать. И с артиллерийского поддержкой союзного флота Евпатория станет крепким орешком. Кровью умоемся, но не захватим.

— Отчего ж не послали ему приказа?

— Послал. По моим расчетам, он его сегодня должен получить. Успеет ли? Да и гложат меня сомнения. Не хочу бросаться обвинениями, но сколько моих указаний было проигнорировано командующими? Замучаюсь считать. Меншикова с ноября пинал, а все, на что князь сподобился, это собрать Евпаторийский отряд. Два месяца собирал. А что сделал, когда разразилась ужасная буря, обрушившаяся на флот и армию союзников? Ничего. Между тем положение у них отчаянное. Но скоро все изменится. В Крым плывут корабли с пополнением, припасами и теплой одеждой.

Когда я сказал об ужасном положении англичан и французов, то нисколько не преувеличил.

Зима выдалась в Крыму холодная, снежная. На лысых горах вокруг Балаклавы дров не заготовить. Виноградники греков, живших там до войны, давно извели, все деревья и кустарники пошли в топку. Чтобы вскипятить чай, из мерзлой земли выкапывали корни.

Не привычные к холодам европейцы умирали от холода в своих палатках, не имея возможности по нашему образцу выкопать землянки. Стройматериалов не было.

Холера. Они притащили ее с собой из Болгарии, и она не хотела отступать.

Боевая активность замерла. Чтобы хоть как-то обогреться, солдаты раскапывали наши могилы, чтобы разжиться русскими сапогами. Кутались в рванье, напоминая наполеоновскую армию под Березиной. Офицеры еще как-то выживали, а вот рядовые держались из последних сил. На одном упрямстве. И все жутко завидовали шотландским гвардейцам из-за их мохнатых шапок.

А еще голод. Настолько сильный, что крысы стали деликатесом.

В британском лагере боевой дух упал ниже плинтуса. «Ростбифы» спали в траншеях вместо того, чтобы стоять на посту. Участилось число перебежчиков — верный индикатор положения отряда.

Все началось с гибели влетевшей по дурости в капкан легкой кавалерийской бригады под Балаклавой. Цвет британской аристократии тогда полег под картечью и саблями наших гусар (на самом деле это миф, пиар-кампания — под Балаклавой большей частью погиб навербованный сброд, но британцы поверили). Скорбящая Англия осыпала упреками свою армию.

Далее неудачное для нас Инкерманское сражения в октябре. Тогда королевских стрелков здорово потрепали. От поражения их спасло только прибытие французов генерала Боске. Почти три тысячи убитыми и ранеными у англичан, включая 9 генералов. Нападки британской прессы с оскорблением в адрес офицеров.

Потом ноябрьская буря. Корабли с теплой одеждой, продуктами и фуражом для вьючных животных пошли на дно. К злости и разочарованию солдат добавились холод и голод.

Тыловая служба очень быстро оказалась дезорганизованной. Дорога из Балаклавы превратилась в подобие нашей, от Перекопа до Севастополя. Картина практически один в один. Трупы животных, умерших от бескормицы, и вереница бредущих под проливным дождем носильщиков, еле переставляющих ноги в бездонной грязи. «Тропа смерти» — так ее назовут газеты.

Ужасные лишения скоро вызовут цингу. Еле живые англичане нам точно не противники.

Все это я растолковал Лабынцеву.

— А что же французы? — задал он логичный вопрос, не спрашивая, откуда я все знаю. Впрочем, о критическом положении людей лорда Раглана в подробностях писала британская пресса.

— У французов намного лучше. Они терпят такие же мучения, но продолжают нас атаковать при первой возможности. И лучше подготовилась к холодам, памятуя о приключениях Великой армии. Не стоит забывать, что это армия, прошедшая Алжир и привыкшая к трудностям. Ее стойкость и высокий воинский дух не вызывают сомнений. Ее выучка выше нашей. Намного. Я уже не говорю о винтовках.