— Отчаянное положение, — признался мне этот выдающийся подвижник, вытирая лысину платком. Выглядел он измученным не меньше, чем его пациенты, но во взгляде решительности и здорового упрямства не утратил. — Смертность в лазаретах очень высокая. Раненых так много, что давно воцарился хаос. Наша администрация, как всегда, оказалась мало подготовлена к встрече событий. Не хватает буквально всего — лекарств, перевязочных средств, хлороформа, тюфяков, одеял, персонала. Про помещения уж молчу, сами все видите.

— Транспортировка раненых привела меня в ужас, — честно признался я, плохо понимая, что можно сделать. — Профессор, жду от вас беспристрастного анализа ситуации.

Пирогов вздохнул, покосился на мою свиту, от которой не вышло избавиться, и начал резать правду-матку:

— К весне, если будет все так продолжаться, как теперь, разовьется тиф или что-нибудь хуже от этого стечения раненых и беспорядка в транспорте.

— Николай Иванович, ну что вы такое говорите! — не выдержал рябой старичок, которого мне представили как генерал-штаб-доктора Шрейбера. — Мы же недавно собирали комиссию для изыскания врачебно-полицейских мер против распространения заразных болезней в армии и крае.

— И чем все закончилось? — ехидно поинтересовался Пирогов. — Общими рассуждениями о пользе хлористой извести. Вы вечно всё видите в розовом свете и лишь надеется, что «со временем всё будет лучше», вместо того чтобы активно требовать недостающие ресурсы.

— Отойдите все! — рявкнул я на приблизившихся генералов, жадно ловивших каждое слово. — Вы мешаете раненым. И мне. Дайте поговорить с профессором тет-а-тет.

Меня послушали. Отошли на несколько метров.

— В других госпиталях все хуже? — спросил, понизив голос.

— Не то слово. Горькая нужда, медицинское невежество и варварская нечисть соединились вместе в баснословных размерах.

— Я догадался, что Шрейбер не тот, кто нужен. Кто может исправить ситуацию? Вы в состоянии? — задал Пирогову прямой вопрос.

Он впервые смутился.

— Ваше Величество! Генерал-штаб-доктор — пешка, только и может поддакивать да хвалить то, что худо. Тут нужен человек посерьезнее. Тот, кому по плечу потребовать от комиссариатов положенное, заставит винтики крутиться. Я же не администратор, а хирург. Могу многое подсказать, наставить на правильный путь. Но не добиться, чтобы все заработало по предложенной инструкции. А кроме того, если быть до конца откровенным, не желаю оказаться в зависимости от военно-медицинского департамента. Сейчас-то я вольный казак. Свое положение волонтера нахожу очень удобным.

Я понял, что он имел в виду. Как-то раз, еще в первой жизни, мне однажды объяснил знакомый врач одну тонкость.

Медицинский мир строго делится на администраторов и тех, кто лечит. И важны оба полюса, хотя они часто смешиваются и иногда сложно провести между ними черту.

Наш бессменный руководитель медицины, шотландец Яков Васильевич Виллие, умерший в прошлом году, оказал неоценимые услуги России. Помимо всего прочего он создал за полвека работающую систему военно-медицинской помощи. Безумные потери Крымской войны — это результат не столько слабости материальной базы, сколько низких темпов мобилизации медицинских средств, бюрократической неповоротливости, той казенщины, которую насаждал Николай все годы своего царствования. Не только в медицинском снабжении — во всем, куда ни ткни.

— Если бы князь Меншиков не упустил время и вовремя принял экстренные меры, все было бы куда лучше, — Пирогов словно услышал мои мысли и подсказал выход, который я знал и без него.

— Спешу тебя обрадовать, дорогой Николай Иванович. Перед отъездом из Петербурга я приказал максимально ускорить отправку медицинских средств в действующую армию. Вот только дорога… Сам хлебнул лиха, пока добирался.

— Я тоже, — улыбнулся профессор. — Свое ноябрьское путешествие в Крым назвал в письме жене превосходной гимнастикой брюшных внутренностей.

Мы посмеялись.

К Пирогову снова вернулась серьезность.

— Государь, понимаю, что ваш приезд означает усиление боев. Снова увеличится поток раненых. Заклинаю держать в районе боя в запасе 70% свободных госпитальных коек на случай нужды в них после сражения. Тем уменьшим потери и облегчим страдания раненых.

— Еще есть идеи?

— Идей много, Ваше Величество. И по вывозу раненых с поля боя и Южной стороны. И о применении триажа — быстрой оценке и распределения пациентов по степени срочности оказания помощи, — он обвел кругом рукой, подсказывая, что именно этим и занят, а потом потер ладони. — О пользе тщательного мытья рук врачами тоже талдычу постоянно. Много идей.

— Все распиши подробно, письменный доклад. Прикажу, чтобы исполнили немедля. Кого посоветуешь на место Шрейбера?

Пирогов ответил после небольшой запинки:

— Можно попробовать Попова, у него большой опыт медицинского вспомоществования Кавказского отдельного корпуса. Он неплохо знаком с организацией карантинов и к тому же сейчас в Керчи. Но особо на него не надейтесь, нет реальной власти у генерал-штаб-доктора.

— Услышал. Жду бумагу. Больше отвлекать не буду. Пройдусь с генералами по госпиталю, приободрю раненых.

Пирогов тут же вернулся к сортировке.

Посещение любого госпиталя — испытание не для слабонервных, а военного — это что-то с чем-то. Вонь от гниющих ран, вид ампутированных конечностей, застывшие в ужасе глаза пациентов, не верящих в свое спасение.

Как ни выкладывался Пирогов, на всех его не хватало. Даже с учениками. Слишком велик был поток из Севастополя. А еще тиф, холера, дизентерия. И все здесь, в одном здании. И в других домах обывателей. Даже в овечьих кошарах. Везде.

Шел по залам как в полусне. Благодарил. Раздал несколько крестов — подсказал начальник штаба Меншикова генерал-майор Константин Романович Семякин.

Начальник штаба без самого штаба. Очередная блажь командующего. И никто не возмутился. Семякин — генерал боевой, контуженный под Балаклавой, а перед Меншиковым спасовал, прогнулся.

— Идемте обратно. Пора поговорить в своем кругу.

Вернулись в выделенный мне домик.

Генеральша, женщина в соку, хлопотала, не зная, как мне угодить. Хвастала коллекцией разноцветных наливок, «шиповкой» собственного изготовления — за пояс заткнет любое шампанское! — и грушевым вареньем. Все причитала, что скромность ее жилища не подобает венценосцу.

— Дорогая хозяюшка, роскошь Зимнего дворца за время поездки совершенно изгладилась из памяти. Даже чистые комнаты, постель с тощим матрасом вместо сидения в возке и отсутствие блох — уже верх блаженства.

Я посмотрел в открытые двери комнаты, где мне стелили кровать. Какое счастье спать, не испытывая толчков, бросков из стороны в сторону, — это понятно и без слов. А воспоминание о гостинице за Перекопом, куда мы по неосторожности завернули, — от него дрожь по коже, как вспомню плутоватую рожу ее содержателя-владимирца.

— Самовар нам не нужен, как и горячительное, не утруждайтесь, — предупредил, упреждая вопрос, и окликнул генералов, дымивших папиросками на галерейке. — Господа, пожалуйте на совещание.

Они потянулись в дом, оставив во дворе с низким колодцем толпу адъютантов и ординарцев.

Среди них отдельной группой выделялись мои флигель-адъютанты — из тех, кто раньше меня отправился в Крым. Полковник Александр Данилович Герштенцвейг стал первым, кого я сразу по приезде попросил быть постоянно рядом. Он чуть не покинул Крым перед моим приездом, но узнав, что я еду, перехватил мой поезд в Карасубазаре.

Не было лишь полковника Волкова и князя Васильчикова. Первый выполнял личную просьбу императора пнуть Меншикова — подготовить и провести операцию по штурму Евпатории. Он, естественно, был в отряде Хрулева. А второй исполнял дела начальника штаба севастопольского гарнизона. Он, в отличие от многих, своего поста не покинул.

— Новостей от Хрулева нет? — поинтересовался первым делом, когда зал в бумажных обоях заполнился избавившимися от нагольных тулупов офицерами.