Более того, это было бы прекрасно — если союзники все же решатся, а я уцелею.

Мне, как человеку XXI века, очень сложно уложить такое в голове. Но я подготовился, проникся духом эпохи и считал, что опасности нет.

Адмиралы по здравому размышлению пришли к такому же выводу.

— Вы слышите это? — напряженно прислушиваясь, спросил Истомин.

— Что?

— Выстрелы. Их не слышно.

— И правда затихло, — качнул головой Нахимов. — Перемирие вступило в силу.

Я встал с удобного адмиральского кресла и потянулся.

— Тогда нам пора выдвигаться. И не тратьте время на уговоры, от своего решения не отступлю. Надеюсь, вы, в отличие от вашего учителя адмирала Лазарева, не откажетесь со мной отобедать?

Адмиралы зарделись.

История, как незадолго до своей смерти знаменитый командующий Черноморским флотом уклонился от приглашения к царскому столу, сославшись на срочные дела, наделала много шума в 1851 году. Озадаченный Николай сказал тогда князю Орлову: «Представь себе, есть в России человек, который не захотел со мною отобедать. И, кажется, придется есть в одиночестве!».

Поймал!

Ни Нахимов, ни Истомин не осмелились последовать примеру учителя. И мы, захватив с собой Лабынцева, отправились на Малахов курган.

По приказу Павла Степановича нам раздобыли низкорослых казачьих лошадок. Насколько это разумно, понял, как только покинули Екатерининскую с ее торговцами табаком и сигарами, расставившими своих столики на тротуарах, и объехали Южную бухту. Пехотные офицеры, идущие нам навстречу в работающие городские трактиры и лавки, «щеголяли» сапогами, изгвазданными в грязи по икры.

Чем дальше наш небольшой конный отряд продвигался в линии фронта, тем меньше попадалось гражданских и больше военных. Колонной шагавших на позиции или отдыхавших, сбившись в кучку на перекур, или деловито тащивших на себе дрова, анкерки с водой, даже охапки с сеном.

В какой-то момент, уже на Корабельной стороне мы словно пересекли невидимую линию. Вдоль дороги потянулась траншея для укрытий, которой невозможно было воспользоваться, настолько ее заполнила топкая желтая грязь. Все чаще приходилось объезжать дыры в земле, пробитые взрывом, валяющиеся ядра, разбитые в прах полуфурки, развалины, оставшихся на месте домов. И носилки с ранеными — их эвакуировали с передовой, пользуясь перемирием.

Подъем на курган — то еще испытание. Крутые каменистые склоны. Единственный узкий проход через систему тыловых защитных укреплений.

— Мы постоянно улучшаем заграждения, чтобы не допустить обхода с флангов, — извиняющимся тоном пояснил Истомин, когда казаки сопровождения слезли с коней, чтобы, взяв под уздцы наши и помочь им вскарабкаться наверх.

— Трудность подъема вызывает сложности в быстром подходе подкреплений в случае атаки, — хмуро добавил Нахимов. — Из-за этого приходится держать наверху большие отряды. Укрытий для них не хватает. Оттого большие потери при бомбических обстрелах.

О-па!

Доводилось мне в прошлой жизни читать упреки, что не берегли солдатушек на бастионах. И того не понимали эти критики, что бросали тем тень на геройских творцов обороны Севастополя. Не от недомыслия так выходило — от безысходности.

Открывшаяся на верху моему взору апокалипсическая картина эту мысль полностью подтверждала.

Корнилов бастион выглядел как предвестник войн XX века. Черные дыры — входы в землянки и блиндажи с торчащими трубами. Груды щебня и обломков пиленого камня. Растрепанные туры, земляные насыпи. Мусор, горы мусора. Артиллерийские платформы, целые и их останки. Большие пушки на толстых канатах. Вся поверхность изрыта воронками, буквально нашпигована чугунными осколками и свинцом.

Изначально сложенная в прошлом году из белого инкерманского камня «оборонительная башня» напоминала подкову и имела высоту восемь с половиной метров. Октябрьская бомбардировка не смогла покончить с нижним ярусом, прикрытым земляным гласисом. Он продолжал служить укрытием для оборонявших редут войск. А вот верхний, с батареей из пяти 18-фунтовых орудий, словно срезало ножом.

На нем возвели временное укрепление из плотно уложенных друг на друга мешков с землей. Союзники то и дело сметали его артиллерийским огнем, а наши снова восстанавливали.

— Вот там пусть нам стол накроют, — указал я на превращенный в лунный пейзаж верхний ярус. — Сможешь организовать, Владимир Иванович? С едой особо не старайтесь, меня устроит солдатская каша.

— Что-нибудь придумаем, Ваше Величество!

Контр-адмирал нырнул в казематы бастиона, где располагался его штаб.

А Нахимов повел меня к правому фасу. Для этого пришлось спуститься в зигзагообразную траншею и изрядно помесить жидкую грязь.

— Батарея № 28, — он указал на крест, выложенный из вкопанных в землю корпусов черных бомб. — Здесь смертельно ранило Корнилова.

До нашего появления вокруг неторопливо текла осадная жизнь. Группа солдат копала ровик. У узкой, похожей на щель землянки переодевались пластуны-черноморцы, готовясь к ночной вылазке. Рядом группа матросов, лишившихся флотского блеска, в измаранных робах, играла в карты под бруствером и дымила трубками. Молодой офицер в простой шинели, пристроившись на массивной станине, следил, как на пушечном стволе меняют круглый щит из каната.

Я догадался, что им прикрывали орудийный расчет от снайперских пуль и осколков. Если бы щиток амбразуры был деревянный, то щепа от него могла поразить артиллеристов не хуже гранаты.

Меня узнали не сразу. Глазам сперва не поверили, а Нахимов специально промолчал.

Потом прорвало.

Заголосили. У офицера, сидевшего на орудии, изо рта выпала дымящаяся желтая папироска. Карты игравших полетели на землю, трубки исчезли как ни бывало. У пластунов чуть не слетели с голов вытертые, порыжелые папахи, заломленные на затылки.

На крик из-под земли полезли чумазые, как кочегары, пушкари. Один бойкий артиллерист бросился мне в ноги, порываясь обнять сапоги.

— Встань, солдат! Это я должен тебе кланяться!

Мой ответ никто не понял, да и немудрено. В укоренившемся массовом сознании царь-батюшка — отец, высшее существо.

Впрочем, традицию кланяться народу завел как раз Николай. Этот ритуал совершался с кремлевского Красного крыльца после коронации в Успенском соборе. Наверное, поэтому Нахимов отреагировал спокойно на мои слова.

— Благодарю за верную службы, дети мои!

— Батюшка Государь! Голову за Отечество отдадим!

— За Государя, за землю русскую животы не пожалеем!

Оставшийся на коленях артиллерист задрал голову, хитро прищурился и выдал:

— Как отступали от Альмы, догнала нас лошадь с оторванной челюстью. Мы с нее упряжь сняли, она в сторонку отошла да и брык с копыт — померла. Мы тады меж собой гутарили: «Сдала амуницию, сердешная! Скотина бессловесная, а долг свой разумела». А мы чем хужей? Долг солдатский, он превыше всего.

Меня тронул его бесхитростный рассказ до глубины души. Была в нем какая-то особая, окопная правда. Я потрепал пушкаря по давно нечесаной голове и наградил серебряным рублем.

— У меня все готово, Ваше Величество, — доложил прибежавший Истомин и сердито цыкнул на солдат, казаков и матросов: — Заняться нечем? А ну по местам!

— Ваше превосходительство! Так у нас пока тишь да гладь да Божья благодать! Перемирие!

— Приглядывайте!

— Пусть на нас посмотрят, — разрешил я и отправился на бастион.

Вот за что люблю флотских, так, помимо всего прочего, за их расторопность, за умение быстро прилаживаться к самым сложным обстоятельствам и делать это не без некоторого шика.

На раскуроченном полу исчезнувшей верхней башни успели навести подобие порядка. С неба моросило, и для нашего комфорта соорудили нечто вроде брезентового навеса. На деревянной платформе, предназначенной для установки орудия, поставили лавки, грубо сколоченный стол и прикрыли куском белой парусины (наверное, раскулачили какого-то запасливого боцмана). Расставили миски и манерки — в одной уже аппетитно шкворчала картошка на сале. И батарею винных бутылок да кувшин с водой.