Мы продолжали движение под нарастающую канонаду. Противник, обнаружив непрекращающееся движение русских резервов, пытался их обстреливать из батарей за Килен-балкой. На моих глазах один снаряд нырнул в овраг, по дну которого перебегала пехота, и разорвался в воздухе на множество осколков. Из балки раздались крики и стоны.

— Шарпюнион-бомба, — похвастал знаниями сын Михаил. — Противная штука. Примерно также действует корзина, набитая ручными гранатами. Только она далеко не летит.

В предложенном Гербелем для наблюдательного пункта месте обнаружился генерал Хрущев с перевязанной головой.

Он мне коротко передал детали ночного боя.

По его словам, труднее всего пришлось с зуавами. Они наступали в обход редута, надеясь зайти нам во фланг, и поэтому в ловушку не угодили. Наткнулись на людей Хрулева.

Завязался трудный рукопашный бой. Резались молча, в кромешной темноте, штык на штык, тесак на саблю. Все зуавы полегли в том бою до последнего человека. Включая командовавшего боем дивизионного генерала Майрана.

— Мы, когда среднюю колонну под корень извели, бросились на выручку. Вот там мне и прилетело клинком, — он потрогал промокшую от крови повязку.

— Где Хрулев?

— В передовых частях. Я жду подхода резервов и поведу их, чтобы поддержать волынцев и селенгинцев. Только, Ваше Величество… — остановился он на полуслове.

— Говори!

— Узко там. Особо не развернешься. Только выдавливание. Не опрокинем француза. Кто на горе, тот король.

— Потерпи, скоро все изменится.

Ждать пришлось недолго.

В неестественный, неземной гул, сотканный из воинственных и панических криков, пушечных выстрелов, ружейной трескотни и хлопков от взрывов, вплелся новый элемент. С вершины северной гряды Сапун-горы донелось русское «ура!», и вскоре там заполоскал наш флаг.

«Как-то подозрительно быстро», — пронеслось в голове.

Последние полчаса я не отрываясь вглядывался в подзорную трубу. Все ждал, что с минуты на минуту до редутов британцев доберутся батальоны, которые Лабынцев муштровал взбираться на горные кручи. Что там вспыхнет бой, и укрепления, глядящие на Севастополь, окупаются белым дымом от ружейной пальбы. Но ничего подобного не случилось. Сперва в нашу сторону изредка стреляли пушки, потом прекратили, и вот уже в расположении редута № 2, а затем и № 3 появились наши флаги. Редут № 1 подозрительно молчал.

Похоже, мы застали «ростбифов» со спущенными портками. Или зима помножила их на ноль, как бойцов, и они просто проглядели у себя под носом взбирающихся на кручу русских солдат.

Позже выяснилось, что сыграли роль оба фактора, особенно второй.

Когда увидел пленных британцев, чуть не заржал. Все как один блондины, в плоских шапочках, прозванных «пирог из свинины», а под ними вязаные шлемы — «балаклавы». Жалкое зрелище. Неспособность английского солдата адаптироваться к внешним условиям превратила королевских стрелков в карикатуру на участников полярной экспедиции, выдержавших тяжелую зимовку во льдах.

Их наряды в стиле «что украл, то и ношу» могли вызвать смех до колик. Если забыть, что они в реальной истории все ж таки выдержали и остались победителями. Но не в этот раз, когда их армию ждала катастрофа.

Это случилось позже, а пока оставалось ждать результатов еще одной атаки. Наши «верхолазы» имели приказ закрепиться на гребне, открыть стрельбу из захваченных орудий по тылу французов и двигаться на юг по хребту, угрожая лагерю 2-й дивизии Эванса де Ласи. Этим маневром они должны были содействовать наступлению двенадцатой дивизии Химшиева на британский редут, смотревший не на Севастополь, а на Федюхины высоты.

Собственно, русский флаг на Сапун-горе должен был подать сигнал князю Химшиеву, что пора подключиться к нашему «балету».

Гром орудий усилился. Это заработали артиллерийские бригады и позиционные батареи, развернутые на Федюхиных высотах.

12-й дивизии орудий отсыпали щедро, включая легко-конные части, которым поручили прикрывать от возможного удара со стороны Балаклавской долины два пехотных и два егерских полках, атакующих Сапун-гору с востока — с развернутыми знаменами и под звуки оркестров. Удар был задуман в месте с относительно легким подъемом — там, где Воронцовская дорога пересекала хребет.

Позиции французов у Килен-балки, Главная квартира англичан и лагерь генерала Эванса де Ласи, 12 февраля 1855 года.

Если англичане еще не сообразили, что вот-вот попадут в клещи, то генерал Боске сразу оценил, насколько все изменилось. Полосатые палатки его лагеря вытянулись в длинную прямую линию вдоль отрога Килен-балки. Там же находился его командный пункт. И посыпавшиеся сверху бомбы и снаряды, пусть и в небольшом числе, сразу подсказали: дело плохо.

Он отреагировал мгновенно. Снизив натиск на русских в траншеях первой параллели, отправил вверх по склону легкую пехоту — «пеших охотников» (сhasseur à Pied Battalion).

— Выбейте оттуда «казаков», иначе нам придется отступать, — его категорическое требование не подлежало иной трактовке.

Охотники сбросили плащи с капюшонами из тяжелого сукна и бросились наверх, не нуждаясь в понуканиях.

Их учили передвигаться на глазах противника своеобразным беглым шагом, делая при этом 160–180 шагов в минуту, переползать, прыгать, лазить. Они отлично стреляли и с легкостью находили малейшее укрытие. Горы не были их профилем, но командиров это не смутило. Они верили в своих людей.

Расчет был на то, чтобы сблизиться с русскими и расстрелять их с безопасной дистанции. А потом быстрым броском ворваться в укрепления, так бездарно профуканными «сапожниками»-англичанами.

Впрочем, они не были сильно удивлены. За зиму к союзникам сформировалось устойчивое презрительное отношение как к пьяницам, ворам и никчемным солдатам. «Сапожники» — это еще слабо сказано, обзывали их и похлеще. Русские заслужили у охотников гораздо больше почтения.

Бой на юго-западном склоне убедил пеших шоссеров, что они не зря прониклись уважением к противнику. Они легко выиграли снайперские дуэли и уже собрались праздновать победу, как сверху на них посыпались ручные гранаты и стеклянные бутылки с зажигательной смесью.

Ошарашенные пешие охотники еще никогда не несли таких потерь. Они отступили.

— Генерал, нас не учили сражаться, превратившись в живые факелы, — развел руками в страшных волдырях командир шоссеров, стыдливо прикрывая шинелью прожженные дыры на синих шароварах.

Боске бросил в бой линейную пехоты, приказав охотникам поддержать их огнем.

Когда солдаты, не такие тренированные, как легкая пехота, взобрались на гору, они задыхались и чуть не падали от усталости. Почти всех их уничтожили батальонным огнем с близкой дистанции.

— Передайте де Ласи, чтобы поднял свой зад и вернул английские позиции. Ему не нужно карабкаться в гору, он может атаковать по гребню.

— Мой генерал! У Эванса половина лагеря полутрупы. Оставшиеся отражают атаку русских с Федюхиных высот.

Сорвав с головы двууголку, Боске в ярости хлопнул ею по веревочной растяжке своей большой палатки с козырьком. Она была еще цела, чего не скажешь о многих других, на которые сыпались ядра и гранаты. Превращая в месиво с таким трудом сохраненные припасы и бутылки с вином.

О, вино! Его было особенно жалко.

— Видит Бог, я этого не хотел, — генерал скривился, словно откусил дольку лимона без сахара. — Это унизительно, но придется просить о помощи лорда Раглана, чтобы прислал гвардейцев. В конце концов, это его люди снова напортачили. Пусть теперь исправляют содеянное.

Боске внимательно посмотрел назад — на длинные ряды островерхих белых палаток английского лагеря, напоминавших индейские вигвамы.

— Скажите ему вот еще что, — он обжег ординарца взглядом, который выдал с потрохами пылкую натуру гасконца. — Если мне придется отступить за Килен-балку, лорду Раглану впору попрощаться со своей Главной квартирой. Русские сметут ее артиллерией.