А кадры?

Даже флот, обожаемый Николаем флот, и тот дал слабину.

— Вы оказались правы, Ваше Величество, — сразу признался Нахимов, когда мы встретились в Севастополе в моем временном обиталище на линейном корабле «Двенадцать апостолов». — Вульф готовил азовскую флотилию к затоплению.

— Истомин разобрался? Как он?

— Землю носом роет, — усмехнулся Нахимов. — В прямом и переносном смысле. Укрепления в Керчи не из гранита, кирпичные. Вот и приходится их гласисами защищать. Почему раньше не сделали? Чего ждали?

— Тебя еще что-то удивляет?

Поразительно, но Нахимов не возражал против дерибана флотских запасов.

— Если не будет Севастополя, не будет флота! — жестко припечатал он. — Так зачем нужен тогда Николаев со всеми его запасами? Корабли, конечно, жалко, но я и ими готов жертвовать. Знаете, отца Вениамина? Батюшка, когда топили «Три святителя», отпевал линкор, будто в корабельный рай провожал. И мы испытывали схожие чувства. А вчера, когда затопили «Ростислава» и «Святослава», даже сердце не дрогнуло.

Выглядел он немного растерянным, и я догадывался, в чем причина. Не из-за кораблей он переживал. Тут другое. Что он, что Истомин, оба заранее себя приговорили. А теперь вроде как и не надо?

Мне передали один разговор, случившийся до 12-го февраля.

Пришел к Истомину один обер-офицер, жаловался, что его обошли с повышением.

— Какая ему разница, кем погибнуть? Мне, например, все равно, кем — хоть поручиком, хоть генералом, — вынес себе приговор контр-адмирал.

А между тем ядро, которое должно оторвать ему голову 7-го марта, пролетит мимо. Не достанет до Керчи. Еще поживет наш храбрейший Владимир Иванович, еще себя покажет! Вот уверен!

И Нахимов, похоже, передумал умирать. Родилась в сердце надежда на благоприятный исход.

— Что у вас? Как на бастионах?

— Все по-прежнему. Давят союзнички, готовят новую бомбардировку. Полагаю, всю свою ярость направят теперь не на город, а на Сапун-гору.

— Удержим? Вцепились?

— Всеми клешнями! Генерал-лейтенант Лабынцев, хоть и краб сухопутный, но дело свое знает. Обещал нам вскорости редкий деликатес. Красного петуха по-балаклавски!

Мы захохотали. Высшее командование было в курсе, что готовится смелая диверсионная вылазка в Балаклаву, способная многое изменить.

Первая, так сказать, проба пера, боевое крещение отряда пластунов, уже случилась незадолго до моего возвращения. Диверсия на двух пороховых складах у Зеленой горы. Более чем успешная.

Генерал-майор Липранди, присутствовавший на совещании, с нескрываемым удовольствием зачитал вслух заметку из «Таймс»:

«Вся гора была потрясена как бы землетрясением. Все люди выскочили из палаток и, несмотря на темноту, увидели огромный столб беловатого дыма, поднимавшийся над нашими укреплениями. Оба магазина с порохом были взорваны. Можете вообразить себе действия 20 тысяч фунтов пороха. Батареи были немного повреждены взрывом, но от него погибло много людей. У гвардейских егерей убито 100 человек; артиллеристов и линейных солдат до сорока. Разлетевшиеся осколки бревен и блиндажей более всего перебили и переранили людей. Причина взрыва так и осталась неизвестной».

Я поднялся из-за стола, махнув всем, чтобы не вскакивали. Подошел к горящему камину и протянул вперед ладони, чтобы согреть.

— И кто у нас такой удалец? — спросил, не отводя глаз от игры пламени. Всегда притягивает глаз, а сегодня особенно. Там и представляю себе взвившееся до небес пламя в английском лагере.

— Сотник пешего № 8 Черноморского батальона Данильченко. Редчайшей храбрости человек. Десятки ночных поисков. Своя пластунская команда.

Я уже был в курсе, что черноморские батальоны — это не одни пластуны. Пластуны — это команда из 60 человек, входившая в состав пешего батальона. Специальные пластунские батальоны появятся позже.

Что не меняло сути: в нашем распоряжении есть эффективный армейский спецназ, и грешно им не воспользоваться на полную катушку.

Но одно дело — забраться в ближайший тыл союзной армии и подорвать пороховые склады, и совсем другое — глубокий рейд через многочисленные патрули в узловую точку всей интендантской службы англичан и турецкого корпуса, в Балаклаву.

Почему-то был уверен, что пластуны справятся — проникнут и набедокурят. По-взрослому.

Но что у нас с отходом? Не бросать же героев.

Вера верою, а тайна тайною.

Поманил за собой Липранди-старшего, накинув шинель.

Вышли на длинный балкон адмиральской каюты, и под завывание ветра, вроде как без свидетелей, Иван Петрович, как куратор операции, доложил план в подробностях:

— Предусмотрена атака свежими кавалерийскими частями в стык между позициями французов и англичан, прикрывающих Балаклаву с севера и востока. Отвлечем внимание, и казаки постараются вырваться через английский лагерь, по-над береговой линией. Если не получится, пойдут в обход горы Кастрон.

Страшно за пластунов. Нелегкая им достанется работенка.

— Что у нас с английскими шпионами? Не помешают?

Контрразведчик потупил глаза.

— Писарь Яковлев убит. Не доглядел, виноват.

— Как⁈

— На Корабельной стороне. Вытащили его туда на встречу. А там стрелок. Хотел обставить, как случайность, мол, руля залетная. Да мы не дали. Однако ж взять его не получилось. Ушел. Полагаю, это был капитан Спенсер. Отомстил за провал. По последним сведениям отбыл на родину, как несправившийся.

— Кто вместо него?

— Некий Чарльз Роберт Каттли, бывший английский вице-консул в Керчи. Лично подчиняется лорду Раглану. Полностью засекречен.

— И?

— Задумал я одну хитрую комбинацию. С офицерами-перебежчиками. Есть шанс ввести своего человека в Bureau de Renseignements Militairies.

— Это что за зверь?

— Французская военная разведка. При генерале Канробере.

— Не совсем понял. Ты хочешь через этого Каттли внедрить агента к французам?

— Да! — не без гордости ответил Липранди. — Если перебежит два офицера, то один достанется англичанам, а вторым они поделятся с «красноногими».

Хмм, «красноногие» — это, надо понимать, из-за бордовых брюк, столь любимых френчами. Смешно придумали. Как и назвав «рыжими» британцев.

Богат люд русский на игру в слова. Отражение пассионарности? Не затухает Божья искра в моем народе, и живой язык тому доказательство.

— Оба офицера станут двойными агентами?

— Нет, что вы, государь. Это так не сработает. Главным будет капитан Роберт Ходасевич, поляк, который уже давно готовит побег. А вот его напарник, прапорщик фон Реймер… Он и сообщил о планах Ходасевича.

— Так, все! Давай пока без подробностей. Ваши шпионские игры — это, конечно, здорово, но меня больше интересует рейд на Балаклаву.

— А как же порт в Камышевой бухте? Его нам не надо взрывать? — обиделся Липранди.

— Ты уже на такое готов замахнуться⁈

— Да есть кое-какие идейки, — многообещающе сообщил генерал.

Я почесал лысину (давно выбросил парик, не до него).

— Давай-ка пока французов сильно не плющить. Не стоит рубить репутацию Канробера. Ему на смену скоро пожалует генерал Жан-Жак Пелисье, тот еще мясник. Его прозвали Душителем после того, как алжирцев выкуривал дымом из пещер. С ним мы точно не договоримся. Но если его взорвать в Камышевой…

Перед глазами замелькали соблазнительно-волнующие картинки, как в самой охраняемом порту французов на воздух взлетает фрегат с новым французским командующим. Или как он сходит на берег предчувствии пира в лучшем ресторане Камьеш, а вместо редких деликатесов крымской земли ловит свинцовую пулю в сердце. Или…

— Одного генерала стереть — много ума не нужно. Разве устранением Пелисье выиграем кампанию? Да только скажите, государь, и мы живота не пожалеем.

Хороший вопрос. Не поспоришь.

Личный фактор — это о-го-го. Он мораль поднимает и может помешать будущим конструктивным переговорам, если французскую армию возглавит Душитель. Мечтающий о бульваре Севастополь в Париже и славе победителя русских.