Именно этим обстоятельством объяснялась слабость обороны у «рыжих» на Гасфортовых высотах и их отсутствие в Балаклавской долине. Они уступали место подходящим сардинцам, передислоцируясь на позиции у Севастополя. Восполняли убыль в людях у французов после недели непрерывных штурмов.

Имея под рукой всего один батальон, Иван Михайлович погнал его прямиком через горы, окружавшие Балаклаву с севера. И свалился на порт как снег на голову, поймав сардинцев с занесенной над трапом ногой во время разгрузки.

Ночь, шум, выстрелы, паника, туман войны.

Горели бараки и магазины торговцев из Марселя, Константинополя и Варны. Носились как оглашенные арабы, которых гоняли все кому не лень и чаще кормили палками, чем хлебом. От пристаней спешно отчаливали турецкие кочермы, куда запрыгивали английские интенданты, обещающие любые деньги, лишь бы их вывезли из бухты. Все боялись повторения мартовского взрыва.

Альфонсо Ферреро Ламармора, командующий сардинским корпусом, стоя на палубе пароходофрегата «Гвинероло», ничего не понимал. Кроме одного — нужно срочно уносить ноги. Иначе русские подтянут артиллерию и разобьют его транспорты прямо на рейде.

Генерал приказал части авангарда биться до последнего солдата, но прикрыть отход. Потребовал от британцев, отвечавших за морскую перевозку сардинцев, немедленно отправиться в Камышевую бухту. И сам подал пример, вынудив капитана пароходофрегата поспешить к выходу из бухты.

Корабль дал залп — не то попрощался с брошенными берсальерами, не то поддержал их огнем, чтобы не выглядеть предателем — и растворился в закате, играющим с ласковыми черноморскими водами.

Доблестные пьемонтцы, оставшиеся в одиночестве на негостеприимном берегу, сдались на рассвете. Им обещали легкую прогулку за славой, а вышло, что подставили под казаков. У них не было никакого желания умирать на чужбине непонятно за что.

Участие берсальеров в Крымской войне и без атаки Лабынцева превратилось бы в фарс. Всего несколько убитых за всю кампанию 55-го года, и две тысячи сраженных секретным русским оружием — все тем же боевым поносом. Так что сдавшимся в плен повезло, меньше шансов помереть в куче дерьма.

В Балаклаве среди трофеев, помимо неплохого вина, сыров и ветчины из Пармы от итальянцев, а также набитых всем подряд английских складов, нашлись свежие газеты. Они позволили мне утолить информационный голод и узнать, что же случилось в Карсе.

Удивительно, но пресса и телеграф стали полноценными участниками Восточной войны. Еще более поразительным для меня стало открытие, что Россия считалась лидером в применении скоростной передачи информации в военном деле, но воспользоваться своим преимуществом не смогла.

Телеграф соединял Петербург и Москву, а далее Москву и Киев. Из Киева зашифрованные биграмными и биклавными шифрами и «военными ключами» сообщения, доклады и диппереписку приходилось везти курьерам.

Во время бомбардировки Севастополя пришло радостное известие, что телеграф довели до Одессы. Это однако не сильно ускорило поступление актуальной информации в Крым, в действующую армию. Мы имели, как минимум, трехдневный разрыв и сократить его не могли.

Что же касается Кавказского ТВД, там было еще печальнее. Задержка в месяц считалась за норму. До войны обмен сообщениями между Тифлисом и штабом Черноморского флота в Севастополе поддерживался с помощью кораблей. Теперь мы такой возможности были лишены. Только дедовский метод в виде фельдъегерей в объезд Азовского моря плюс весенняя распутица — чем ждать у моря погоды, мне было проще почитать европейские газеты.

Как они так оперативно узнавали о событиях в глубине Малой Азии, оставалось только гадать. Но факт оставался фактом: передо мной лежала статья о черном флаге русских над одним из фортов Карса.

Скупые строчки сообщения скорее запутали, чем что-то объяснили. Почему черный флаг? Карс полностью наш или частично? Кто его захватил — Муравьев или рейд Бакланова?

Мне на помощь пришел Лабынцев и, как знаток Кавказской войны, тут же все разложил по полочкам.

— Черный флаг с черепом и надписью «Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь» — это личный Яшкин значок. Вот же чертяка! Справился! Из всех наших генералов, кто воюет на Кавказе, больше всех его люблю и уважаю, после того как умер Фрейтаг. Вот кого нам сейчас не хватает.

Память Николая подсказала мне, что Роберт Карлович во время венгерского похода был генерал-квартирмейстером действующей армии.

Когда я напомнил об этом Лабынцеву, он скривился и в сердцах выругался:

— Я не знал никого, кто мог бы соперничать с Фрейтагом как боевой генерал. Дали бы ему командовать, он бы венгров разогнал за пару месяцев.

— Не скромничай, Иван Михайлович. Ты бы мог!

Он отмахнулся, пробурчал что-то обидное по поводу Паскевича, который в Венгрии всех держал за фалды, и продолжил объяснять, каким видит положение дел на Кавказе:

— Вы, государь, поставили перед Муравьевым практически невыполнимую задачу. Ускорить нападение на Карс он не был в состоянии при всем желании, ибо горный массив от побережья Черного моря до Александрополя весной почти не проходим. Одно название «Мокрые горы» говорит само за себя. Одним словом, раньше июня пехота не тронется.

— Но ведь Бакланов смог!

— Яков это Яков. Для него нет препятствий. Он по горам, по незнакомым тропам, может заставить кавалеристов проходить в день по шестьдесят верст. По горам! — подчеркнул Лабынцев.

— Как же ему это удается?

— Есть у него два вымуштрованных казачьих полка — 17-й и 20-й. С ними он хоть к черту в преисподнюю заберется. Хотя зачем ему? Его и так горцы называют Даджалом, то есть дьяволом.

— Не станешь же ты утверждать, что он взял Карс двумя полками?

Лабынцев замотал головой:

— Не стану. Во-первых, думаю, что он взял не Карс, а его северные форты (в газете на это содержится намек), причем с налета. Цитадель осталась за турками, как и дорога на Эрзерум. Во-вторых, действовал он не двумя полками, а всеми, кого смог посадить на лошадей. Его «камыши» просто подали пример скоростного марша.

— Опять камыш! То бухта Камышевая, то казаков почему-то так прозвали.

— Это из-за пик, Ваше Величество, — охотно пояснил Лабынцев. Воспоминания о Кавказе доставляли ему явное удовольствие.

— Чем все это закончится? — задал я самый важный вопрос. — Не выйдет так, что генералу Бакланову достался чемодан без ручки?

Лабынцев задумался. Хитро прищурился, собрав лучики морщин вокруг глаз.

— Смешное сравнение. Действительно, и бросить жалко, и нести невмоготу. Дорога на Эрзерум открыта, турки по ней потащат подкрепления и провиант. Теперь все зависит от расторопности Муравьева. Успеет первым — Карс наш. Не успеет — сидеть Бакланову в осаде. Но зная его, уверен: его и до Рождества оттель не выковырнут.

— Хорошо бы, чтоб наши поспешили, — вздохнул я и начал прикидывать варианты дальнейшего развития событий.

Потеря Карса станет для официального Стамбула шоком. Она серьезно подорвет моральный дух османов и стратегические перспективы Высокой Порты, подаст туркам тревожный сигнал: союзникам плевать на их национальные интересы. Нет Карса — можно забыть о планах в Закавказье. Более того, вся Анатолия под угрозой. Это страшный сон для константинопольских правителей.

Несложно сообразить, что корпус Омер-паши отправлен, чтобы выправить положение. Пострадавший и численно, и морально в Евпатории, Балаклаве и Керчи, он способен лишь на демонстрацию, но не на угрозу. С ним справится даже гурийское, мингрельское и имеретинское ополчение, настолько велика там ненависть к туркам.

Про него можно забыть, и надеюсь, Муравьев будет думать также. И поспешит к Бакланову, чтобы сразу развить успех угрозой Эрзеруму.

Одного взятия Карса было бы достаточно, чтобы война завершилась. Если бы турки были одни. Но союзники им этого не позволят. Для них османы — лишь разменные пешки.