Дипломат оказался немного туповат и поэтому осмелился уточнить:

— Разве наш посол в Вене, Александр Михайлович Горчаков, больше не при делах?

— Меньше вопросов задавай и далеко пойдешь! — рассердился я, заставив съежиться действительного статского советника. Он тут же нарисовал в уме, куда пойдет, и это было не повышение.

Ну как ему объяснить, что его коллега, умнейший политик, но человек себе на уме, ведет тонкую игру «я в домике»?

Такое сложно представить, но это так.

По моему глубокому убеждению, Горчаков сразу сообразил, чем закончится эпопея с Крымской войной и постарался максимально от нее абстрагироваться. Чтобы даже тень от нее в будущем не упала на его светлый лик. Когда Александр II предложит ему пост министра иностранных дел, он объявит, что согласен его занять только после подписания Парижского мира.

Вот такой он продумАн и весь из себя карьерный дипломат, а уже во вторую очередь — патриот и подданный императора.

Для моей цели не годится.

Княгиня Дарья Ливен-Бенкендорф — особа из другого теста. Божественная красотка в юности и некоронованная принцесса тайной дипломатии в зрелости.

И прощенная Николаем невозвращенка — был в ее карьере и такой эпизод.

Ей плевать на любые последствия. «Не сердитесь же на Россию и на меня, ибо вы прекрасно знаете, что я не могу не быть русской», — часто повторяла она своим собеседникам из высшей политической лиги Европы, куда была вхожа уже лет как тридцать.

Она сделает все, что попрошу, и на нее во всем можно положиться.

Передать австрийского императору мое личное письмо? Подумаешь, какая безделица!

Первоначально думал отправить кого-нибудь из флигель-адъютантов. В принципе, отработанный дипломатический инструмент. Такой канал тайной коммуникации с австрийским двором уже применялся, когда требовалось деликатное и доверительное взаимодействие.

По здравому размышлению, решил, что лучше княгини Дарьюшки никого не найти. Флигель-адъютанту потребуется помощь Горчакова, а она справится самостоятельно. Лишь бы ей здоровье позволило быстро добраться из Лондона в Вену.

Я объяснил дипломату суть письма, предупредив, что его тон должен быть одновременно и дружеским, и грозным. Это личное письмо, так что особо стесняться не будем. Но и палку перегибать не стоит. Все ж таки исторический документ.

— Про сговор пьемонтцев с французами — это сильный довод, — восхитился дипломат. — Это я подам в лучшем виде. Но вот остальное… Ультиматум на ультиматум…

— Остальное? Записывай.

Я начал диктовать:

'Если твое правительство в своем ослеплении не поймёт приводимых доводов и не даст мне гарантий за будущее, то я должен буду прибегнуть к оружию. Даже ценой потери Крыма. Невозможно в таком случае определить исход Восточной войны для Европы, но твоя империя рискует пасть по собственной вине. Мы же устоим, ибо Россию нельзя опрокинуть — она слишком велика для любого захватчика. Я по примеру брата Александра в 1812 году, отважусь на непримиримую войну. Отступлю если надо за Урал, но не сложу оружия, покуда неприятельская нога будет попирать русскую землю.

С полным доверием предупреждаю тебя заранее о всех возможных последствиях и надеюсь, что сообща с тобой мы найдем средства против катастрофы, которую Франция с Англией желали бы вызвать, но которую с Божьей помощью мы сумеем предотвратить, благодаря нашему общему интересу и общности наших взглядов и стремлений'.

Чиновник-дипломат испуганно на меня посматривал, но продолжал все записывать, поскрипывая пером по бумаге.

Когда мы закончили, действительный статский советник передал мне расшифрованное секретное донесение из Варшавы от другой нашей шпионки и агента политического влияния — от красавицы Марии Калергис.

Талантливая пианистка и ученица Шопена, «снежная фея», как ее любили называть поклонники, и «бесконечно обольстительная и отчаянная женщина» (характеристика Виктора Гюго). Ей пришлось покинуть Париж, где она держала не то салон интеллектуалов, не то клуб свингеров, но продолжала поддерживать связь с политической верхушкой Франции, добывая порой сверхчувствительную информацию о настроениях в стане наших врагов.

В этот раз она сообщала о переписке с Матильдой Бонапарт, принцессой Сан-Донато и бывшей супругой Анатолия Демидова, кузиной французского императора, подарившего ей титул принцессы крови Второй империи.

Новости были неутешительные.

С Николаем Матильду связывали теплые и родственные отношения (через Вюртенбергскую династию) — особенно после его разрешения на развод с мужем и наложенного на русского богатея обязательства выплачивать ей огромное содержание. Племянница великого Наполеона никогда не относилась к числу врагов России. Она не особо одобряла нынешнюю войну, но не имела возможности повлиять на ее завершение.

«Принцесса сообщила мне, — отчитывалась мадам Калергис, — что после всех неудач, постигший армию в Крыму, и периода колебаний, близких к отчаянию, император принял решение сменить Канробера на генерала Пелисье. Жан-Жак известен как сторонник самых решительных действий. Поговаривают, что он с той же легкостью будет игнорировать указания Наполеона III, с какой не считается с потерями своих солдат. Ему отправлены бронированные плавучие батареи».

Значит, свершилось то, чего я опасался. Неудачный штурм не сменит период затишья. Пелисье, этот толстяк с короткими ногами, похож на агрессивного кабана и в точности, как секач, начнет бить клыками в наши укрепления. Снова и снова. Пока не добьется своего.

— Пригласите ко мне генерал-майора Липранди.

— Ваше Величество, к вам просится на прием лейб-медик Каррель.

Николай Первый терпеть не мог пышной растительности на подбородках, а усы считал атрибутом, коего достойны лишь одни военные. Поэтому доктор Филипп Яковлевич еще не обзавелся пышными бакенбардами, над которыми я посмеивался, когда он осматривал меня в теле Александра II.

Добросовестный и педантичный, он периодически мучил меня осмотрами, хотя признавал, что бивачная жизнь пошла мне на пользу.

— С искренним удовольствием отмечу, что ваши нервические припадки полностью исчезли, — признался он, быстро проинспектировав состояние моего тела. — Меня лишь беспокоят вены на ваших ногах. Я бы рекомендовал уменьшить потребление соли и заменить огуречный рассол, столь любезный сердцу Вашего Величества, на айран. Также напомню об опасности местной воды. Как и предупреждал его превосходительство господин Пирогов, мы имеем уже множество случаев тифа и дизентерии. Хотя должен признать, карантинные меры, принятые генерал-штаб-доктором Поповым оказались выше всяческих похвал.

— Сотник Данильченко привозит мне воду из какой-то «Голландии». Изумительная по вкусу.

— Я имел случай испробовать и не могу не согласится с вашим мнением. И все же настаиваю на мерах предосторожности. Тем более что скоро начнется период вспышек крымской горячки. Меньше встреч с людьми…

— Доктор, вы исполняете свой долг, позвольте же и мне исполнять свой, — немного раздраженно возразил я.

— Государь, вспомните о своем венценосном брате!

— А что нужно вспомнить? — заинтересовался я.

— Врачи так и не поняли, что сгубило в Крыму Александра Благословенного. Расспрашивая покойного Велие, услышал лишь «острая болезнь». Странный, признаться, диагноз для такого светила медицины, тем более после вскрытия.

— А ты что думаешь?

— Подозреваю острую инфекционную болезнь. Ту самую крымскую горячку.

— Что ее вызывает?

— Атмосферные флюиды, — пожал плечами Карелль. — Как и в случае с желчной лихорадкой.

Как же все запущено! Желчная, она же огненная лихорадка, или попросту малярия. Mala aria, «плохой воздух» — современные доктора до сих пребывают в заблуждении, что виновником болезни являются ядовитые испарения болот. Как подсказать насчет комаров? И что это даст?