В Чуфут-Кале? Что я тут позабыл? Вернее, что тут делает Александр?

К сожалению, караим ошибся: доступа к памяти Александра не было. «Винчестер», как обычно, не желал сходу открываться

Очень отвлекала боль в голове. Я зажмурился, чтобы сосредоточиться.

Это покушение, оно застало меня врасплох. Все планы — мимо кассы.

Лишь один плюс. Надеюсь, Саша теперь всерьез задумается об организации личной безопасности.

Но кто же меня убил?

Вариантов множество, и теперь не узнаешь.

Бесит!

Англичане, месть за Ост-Индские колонии?

Меншиков? Решил меня убрать, чтобы договориться с сыном о снятии ареста с имущества? С тем же успехом руку убийцы могла направить семейка Адлербергов.

Или информация об указе о даровании вольности крестьянам дошла до какого-нибудь упоротого крепостника, возжелавшего не допустить краха устоев?

Все может быть.

Так зачем ломать голову? Все равно ничего изменить уже нельзя. Вернее можно, но уже на новом поприще. В теле Благословенного. Того, кто в моем понимании заслуживает не больше уважения, чем его брат Николай.

За что его уважать?

Все его царствование — замах на рубль, удар на копейку.

Участие в заговоре против отца. Минус в карму.

Аустерлиц. Допустил французов до Москвы. С барского плеча махнул не глядя и простил им разорение страны во время нашествия, не взяв с них ни копейки контрибуции. Минус, минус, минус.

Дурацкое послевоенное устройство, территориальные уступки австрийцам, Священный союз монархий против революций — настоящий подарок англичанам. Это уже за гранью, почти как предательство национальных интересов.

А аракчеевщина? А бездарно прожитое послевоенное десятилетие? Потерянные на мистику годы, упущенные возможности для страны — внешне- и внутриполитические, экономические…

Еще и, не решаясь действовать, фактически проспал заговор — обширнейший, с ужасными последствиями для общественной жизни страны. Так Николаю подсуропил своим ожиданием неизвестно чего, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Благословенный… Скажете тоже! За что благословлять? За незаслуженно присвоенную славу спасителя Европы, победителя Наполеона? Одно лишь оправдывает: к настоящим героям у него было трепетное отношение, им также слава досталась.

Не всю украл. Создал галерею героям. Ну и что с ними стало?

Единственный плюс — не путался под ногами у Кутузова, отсиживаясь в Петербурге, пока гремели пушки на Бородино, под Малоярославцем, на Березине, когда горели Смоленск и Москва.

Так, стоп! Ругаться на бедного Сашу неконструктивно. Можно многое исправить.

Декабристы, их разветвленный заговор. Вот с этого стоит начать.

Потом флот. Я же в Крыму. И вице-адмирал Грейг здесь или в Николаеве. Тот самый, под чьим крылом свилось змеиное кубло воров. Или только свивается?

Еще бы Ермолова с Кавказа вызвать. Нам есть что с ним обсудить.

Это для начала, для затравки.

— Царь-батюшка! Полотенце!

Я открыл глаза.

Бобович, льстиво улыбаясь, протягивал мне рушник.

Забрал у него полотенце. Пристроил на лоб.

Стало легче.

Надо отсюда поскорее убираться.

— Твои женщины? — кивнул на оконца, из которых продолжали пялиться девицы.

— Мой гарем! — еще сильнее улыбнулся караим. — Вы же изволили дать ему высокую оценку и просили передать, что в восторге от знакомства с дамами. После того, как отведали всех сладостей Востока.

У него свой гарем, и он меня в него пустил?

— Где моя свита? Почему я один?

— Вы отпустили свиту и татарских мурз обратно в Бахчисарай после посещения кенассы.

— То есть никого из русских нет?

— Нет, Ваше Величество. Но если вы желаете, могу лично вас проводить в ханский дворец.

Я отмахнулся:

— Как-нибудь доберусь, — протер лицо и лысину полотенцем и отложил на кушетку.

Очень хорошо, что всех отправил. Знать бы еще, зачем? Как же плохо не иметь доступа к памяти! Снова нужно ключик подбирать.

Почувствовав, что слабость прошла, встал.

Голова не кружилась.

Подмигнул гаремным девицам.

Они захихикали и отпрянули от окон, прикрывая лица широкими рукавами платьев.

— Где мой конь?

Симка взмахом руки указал на низкую калитку в стене:

— Ожидает вас на улице.

Он подал мне с поклоном черную фетровую двууголку, украшенную страусиными перьями, кружевом и золотыми нитями.

Только сейчас я понял, что на мне темно-зеленый военный мундир, белые лосины и сапоги-ботфорты. На шее — шарф, на бедре шпага. На груди — не россыпь орденских звезд, а скромная колодка из медалей и знаков. Шинели не было — на улице достаточно тепло.

Пристроив шляпу на голове и чувствуя себя в ней и ботфортах несколько по-дурацки, словно актер погорелого театра, направился к выходу.

Бобович семенил рядом и с приклеенной улыбкой на лице что-то бормотал о привилегиях татар, которые желательно бы распространить на караимов.

Да уж, этот парень своего не упустит.

Мне пришлось сильно нагнуться, чтобы проскочить под злополучной притолокой. Даже снял, чтобы не мешала, двууголку.

Когда распрямился, снова надел.

На узкой улице действительно обнаружился прекрасный конь в дорогой сбруе. Его держал под уздцы босой мальчик в нарядной курточке и шароварах.

Поблизости, прижавшись к стенам, толпились караимы — мужчины в чалмах и халатах, женщины в белых покрывалах с открытыми лицами. Они не спускали с меня глаз и оживленно переговаривались.

К нам приехал, к нам приехал, Александр Павлович, дорогой… Тоже мне, нашли себе развлекуху!

— Прощай, Бобович! Кстати, какое сегодня число?

— 20 октября, если считать по-вашему. А по нашему календарю…

Не дослушав, запрыгнул в седло. Уточнять год не было нужды. Конечно же, на дворе 1825-й. Год междуцарствия — таким он войдет в историю.

Значит, мне, если не ошибаюсь, 47 лет. Тело великолепно слушалось и было в прекрасной физической форме. Только тянуло правую ногу.

Я провел рукой по бедру и почувствовал скрытую лосинами повязку. Старая травма? Или свежая рана?

Как же трудно без доступа к памяти!

Мальчик тут же повел лошадь вниз по кривой улице. Конь громко цокал по древним, в трещинах плитам и иногда слегка оступался, когда копыто попадало в продольные канавки для сбора воды, прорезанные в камне.

Миновали нечто вроде крепостной стены, полупустой базар, коновязь, поилку для лошадей.

Караимы отстали.

Мальчик отпустил поводья и замер в ожидании награды, требовательно глядя на меня.

Надо бы ему дать монетку, да где ее взять?

Охлопал мундир, понимая, что в карманах искать бестолку.

На груди нащупал небольшой мешочек с завязкой-застежкой, висевший на цепочке. В нем обнаружилась мелочь.

Развязал. Выбрал гривенник, бросил мальчишке.

Он поймал на лету, сунул монету за щеку и радостно замахал руками на прощание.

Конь уверенно двинулся вниз по дороге, пробитой в скалах и накатанной множеством арб. Немалое их число двигалось вниз, увлекаемое ишаками и мулами.

За одной из скрипучих двухколесных телег я и пристроился, не имея желания куда-либо торопиться. Наверняка, едут в Бахчисарай. Так что нам по пути.

Передо мной расстилалась залитая солнцем Иософатская долина, окруженная горами со срезанными вершинами, с тенистыми темными рощами, возделанными полями и странным человеческим муравейником у подножия Чуфут-Кале. Чем ближе, тем отчетливее эта странность проявлялась — не селение, а множество дыр в земле и скалах, у которых копошились люди.

У самого спуска загадку дополнила новая необычная и абсурдная картина. Мне навстречу выступил большой оркестр из оборванцев. Смуглые, черноглазые музыканты — кто в дырявой солдатской шинеле, кто в матросской крутке, кто в старом сюртуке, кучерском кафтане с оторванной полой или непонятной хламиде, но все в татарских бараньих шапках — выстроились в три шеренги и двинулись в атаку. Скрипки, зурны, флейты, барабаны, литавры — все вместе это создавало нестройную какофонию.