— Очень своевременно, — оживился Ермолов.

— С персами ты, уверен, разберешься. Куда страшнее враг внутренний. Если фанатичные горцы еще надеются на внешнюю помощь, то, когда мы разобьем и персов, и османов, они поймут, что надеяться можно только на себя. И тогда вспыхнет широкое восстание под знаменем пророка. Запомни имя — Шамиль. Этот еще молодой вождь скоро себя покажет. Когда появится первый имам, он будет с ним рядом. Его нельзя упустить. Последствия станут необратимыми.

— Откуда вы можете это знать? — удивленно воскликнул Ермолов.

— Просто прими на веру. И найди способ уничтожить этого талантливого, а потому очень опасного врага. Перетянуть его на свою сторону у тебя не выйдет. Как и о чем-то договориться. Русские для него гяуры, враги на век. Только физическое устранение, и никак иначе.

Ермолов снова согласно потряс гривой. В его картине мира спокойно уживалось уничтожение противника, пока он не набрал силы. Но идея массового восстания уже как бы замиренных горцев ему показалась слишком фантастичной.

— Все князья Дагестана, Аварии, Кумыкии, даже в затеречной Чечне на нашей стороне. Они и дыхнуть бояться в мою сторону.

— Им суждено утратить доверие своих людей. Им на смену придут новые вожди, непримиримые, жадные до славы и золота. Ни в коем случае нельзя недооценивать угрозу. Я написал Николаю, чтобы не скупился на войска и припасы.

Генерал принял как данность мои заявления. Как обуздать своеволие горцев, он знал отлично. Он никогда не церемонился, всегда действовал предельно жестоко и молниеносно. Прорубал просеки в дремучих лесах, чтобы быстро продвигать обозы. Ставил крепости, точно угадывая стратегические точки. Его преемники будут лишены этого дара.

Увы, он не знал, что кавказцы тоже учаться, что среди них подрастает немалое число талантливых полководцев, мастеров партизанской войны.

Ну, хотя бы предупредил.

— Ты сделал ошибку, упустив кабардинских князей, когда вторгся в Кабарду, обессиленную чумой, и отнял у них зависимых крестьян, — перешел я ко второй части нашей беседы. — Они ушли в Черкесию и стали самыми непримиримыми нашими противниками. Среди горцев запада Северного Кавказа они найдут множество сторонников активной войны с урусами. Кубань ждут непростые времена.

— Четыре года назад атаман Власов сломал хребет адыгам, загнав их в болото Калаусского лимана, — не согласился со мной Ермолов.

Я покачал головой.

— Выросли новые. Но проблема не в этом. Грядущая война с турками принесет нам приз в виде кавказского побережья. И перед нами встанет задача покорить огромный край малопроходимых гор и вековых лесов, народы которого не примут наше верховенство. Хочу предупредить сразу: пытаться закрепиться на морском берегу, устраивая там крепости, — это путь в никуда. Малярия и цинга станут нашим главным врагом. Запад Северного Кавказа нужно покорять иначе.

Заинтригованный проконсул подался вперед, ловя каждое мое слово. Перед ним сидел совсем иной Александр — царь, способный прозреть будущее.

Я-то знал, что идея Черноморской береговой линии закончится полным пшиком. Но после того, когда от санитарных потерь вымрет множество русских солдат. Десятки тысяч!

— Итак! Строительство фортов на побережье считаю крайне вредной идеей, обладающей обманчивой легкостью. К этому можно прийти потом. Но первым делом нужно постепенно двигаться от Кубани, устраивая линию крепостей — вплоть до перевалов на Кавказском хребте. И лишь когда мы на них закрепимся и очистим от враждебных аулов земли между Кубанью и хребтом, можно подумать о побережье. А устраивать карательный экспедиции вглубь черекской территории — это, безусловно, эффектно, но совсем не эффективно. Вся экономика горцев стоит на рабстве, они никогда от него не откажутся. И будут бесконечно ходить в набеги. Если надежно запереть их в непролазных лесах, они рано или поздно или уйдут в Турцию, или сдадутся.

— Жестоко, — сверкнул глазами Ермолов. — Горцы упрямы. Их так просто не сломить.

— А я не сказал, что будет легко. Но русский штык, а главное пушка справятся с горской шашкой и кинжалом. Только не надо распыляться.

— Нечто подобное мне уже предлагал генерал Вельяминов.

— Надежный вояка, — согласился я.

Вдруг накатил приступ слабости. Голова закружилась, вертикальные полосы на обоях завертелись, сливаясь в одно пятно. Я еле успел ухватиться за столешницу.

— Что с вами, государь? — обеспокоенно воскликнул Ермолов. — Вы позеленели! — он наклонился ко мне и понял, что дело плохо. Он громко закричал: — Доктора!

Я потерял сознание и очнулся в постели, наряженный в белый шлафрок. Вернее, на диване.

Рядом сидела Елизавета Алексеевна, не сводя с меня заплаканных глаз. Ее игриво завитые локоны, так аккуратно уложенные перед приездом Ермолова, выбивались в беспорядке из — под чепца.

— Что со мной? — спросил я слабым голосом. — Где Ермолов?

— Он в соседней комнате, — тут же ответила Елизавета. — Но прошу тебя: больше никаких бесед. Ты потерял сознание. Виллие растер тебе виски одеколоном. Слуги тебя переодели и перенесли на диван. Хочешь, распоряжусь, чтобы тебе поставили твою походную кровать?

— Не стоит. Что говорит барон?

— Положение серьезное, — осипшим от волнения и страха голосом признался Виллие, выглянув из-за плеча супруги. — У вас снова жар. Я настаиваю, чтобы вы начали принимать мои лекарства.

— Саша, почему ты упрямишься? — сердито спросила императрица. — Не хочешь порошков, используй мое проверенное лекарство.

— Ты о чем?

— Я более всех знаю, что ты великий христианин и строго соблюдаешь все правила нашей православной церкви. Советую тебе прибегнуть к врачеванию духовному, оно всем приносит пользу и дает благоприятный оборот в тяжких наших недугах.

Рука-лицо! Фигурально выражаясь. Сил поднять руку у меня не было.

— Кто тебе сказал, что я в таком положении, что уже необходимо для меня это лекарство?

— Это был мой совет, — откликнулся Виллие. — У вас на коже обнаружились кровоизлияния в виде пятен, пострадавшая нога посинела. Лихорадочное состояние усиливается — я вижу это по тому, как блестят ваши глаза, как сохнет кожа.

— О священнике рано думать, — отказался я. — Мы еще поборемся.

Мне нужно было выиграть как можно больше времени. Время, оно решало сейчас все. Дибич, Чернышев, успеют ли схватить главных зачинщиков до того момента, когда начнется междуцарствие? Каждый прожитый день давал шанс на их успех.

Эх, были бы у врачей хоть сколько-нибудь толковые лекарства. Но с этим все было плохо.

На следующий день после обморока Виллие попытался подсунуть мне стакан.

— Хотел вам дать acide muriatique в питье.

— Что это?

— Соляная кислота.

— Ступайте прочь!

Виллие неожиданно заплакал.

Я нашел в себе силы поблагодарить его за заботу и объяснил, что у меня есть причины, так поступать.

Елизавета не отходила от моей постели, проводя у нее день и ночь. Она сама слабела на глазах, но держалась. Подносила мне воду, утирала лицо от пота и кровь, когда начались кровотечения из носа.

Осенний Таганрог будто затаил дыхание. В доме на Греческой улице установилась тревожная тишина, нарушаемая лишь негромкими всхлипами обитателей и… протяжным собачьим воем, усиливающимся день ото дня.

Со всего города, словно ведомые какой-то скорбной силой, сходились к дворцу собаки — собирались под окнами, поднимали морды к темным стеклам и выли, будто оплакивали уходящую эпоху. Их вой висел над улицами, проникал сквозь стены, отзывался щемящей болью в груди у тех, кто бродил по коридорам дома, стараясь ступать неслышно. Пугал горожан, порождая нелепые слухи.

Отогнать псов не получалось: они возвращались снова и снова, упрямые в своем горе. В конце концов прозвучал приказ князя Волконского солдатам-часовым — бить прикладами, чтобы разогнать этих нежданных плакальщиц.

А внутри дома творилось иное, не менее тягостное. Крысы и мыши, расплодившиеся до небывалого числа, хозяйничали в комнатах, словно чуяли, что дом теряет свою незыблемую силу, своего хозяина и по совместительству царя всея Руси. Шорох лапок грызунов, их писк действовали всем на нервы. Они перепортили множество белья, оставив на ткани следы зубов, будто пытались поставить свою печать — печать мышиного царства, идущего на смену прежней блистательной эпохи героев войны 12-го года.