— Уберите… с флота… Стройникова…
Дальше провал…
Меня разбудил стук в дверь и собачий лай.
«Снова жив», — порадовался я, уже привыкнув к воскрешению.
В том, что оказался в теле Павла, не сомневался. Даже не стал искать глазами зеркало или щупать себя. Боли не было, сознание не мутилось, и этим все сказано.
Все предначертано!
В дверь продолжали стучать. Около нее бесновался небольшой пес непонятной породы.
Я напрягся.
Взгляд сфокусировался на дверной ручке.
— Wozu der Lärm? (Зачем шум?) — невольно процитировал я еще не написанную фразу Гете из «Фауста». Почему-то мне казалось правильным говорить по-немецки, а это была одна из немногих подходящих ситуации фраз, которые я знал.
— Пожар! — глухо отвечали мне из-за дверей по-русски, прекратив барабанить.
Пес тут же замолк и, оглянувшись на меня, присел на задние лапы в ожидании дальнейших указаний.
С ним разберусь позже, а пока…
Я быстро, как-то воровато огляделся, совсем не смущенный отсутствием доступа к файлам павловской памяти, и удивленно присвистнул. Совсем иначе представлял себе спальню Павла и его ночной наряд.
Большая прямоугольная комната, отделанная светлым деревом и украшенная картинами на морские сюжеты, освещалась несколькими подсвечниками, стоявшими на столиками вместе с иконами, и была сравнительно скромно меблирована.
Ждал большой постели под балдахином, с тяжелыми занавесями и пышной периной, а оказался на узкой раскладной походной кровати, довольно низкой и с непривычно высокими изножьем и изголовьем. Так вот от кого у Романовых пошла эта привычка, так меня измучившая! Не знал.
У изголовья и вдоль стены стояла большая ширма. За ней прятались ночное судно, обитое малиновым штофом и золотым галуном, и стальная подножная скамеечка.
Еще в комнате был камин. Дрова в нем прогорели, угли подернуло серой золой, и света они почти не давали. Лишь очерчивали черный зев топочной камеры неверными красно-золотыми вспышками.
Почему-то мне еще казалось, что Павел должен ночевать в ночной рубашке и колпаке. Ничего подобного! Император спал в кальсонах и в белом полотняном камзоле с длинными рукавами.
Еще порадовало, что он в свои неполные 47 лет оказался крепок телом и силен, хотя сутулился. Согнула его, уверен, страстная нелюбовь родной матери.
Окончательно меня добили домашние тапочки, стоящие у кровати.
Тапочки!
Я вскочил, ловко сунув в них ноги, и завертел головой в поисках какого-нибудь оружия. Когда посреди ночи — а за окном хоть выколи глаз — тебе стучат в дверь и орут «пожар!», разное приходит в голову. С учетом обстоятельствах, можно допустить и сознательный обман, чтобы выманить царя из комнаты и…
Так! Хватит параноить! Вот тебе шпага, а заодно трость и офицерский шарф. Висят себе преспокойно на стене над кроватью.
Я выдернул шпагу из ножен и двинулся к дверям. На ум сразу пришла булгаковская Гелла: «Разве вы без шпаги пришли?»
Взгляд упорно притягивала дверная ручка. Роскошная, янтарная, она была подозрительно знакома. Где я ее видел?
Вспомнил, когда ладонь легла на нее. Точно такую же ручку я увидел в Воронцовском дворце в Одессе, пред тем как распахнулись отделанные под ляпис-лазурь двери, ведущие в зал. Туда, где я произнес слова извинения перед Россией и отречения. Как она туда попала?
«Не о том думаешь!» — разозлился на себя и решительно распахнул дверь, изготовив шпагу к бою.
Поторопился.
За первой дверью был большой тамбурный проход. Помимо большой двери прямо по курсу, в простенках справа и слева виднелись маленькие потайные дверцы. Куда они вели, решил выяснить позже, а пока просто громко спросил:
— Кто стучал?
— Это я, государь, плац-адъютант Василий Аргамаков! Вы же сами велели будить вас ночью, если в городе случится пожар.
— И что? — спросил я, чувствуя, как сердце пропустило удар.
Ведь это же та самая сволочь, кто пропустит заговорщиков в замок через разводной мост и ударит меня пистолетом в висок. А потом будет еще прикрываться именем Александра, уверяя всех подряд, что сам цесаревич ему порекомендовал присоединиться к комплоту графа Палена.
— Докладываю! Горит склад купчихи Оловянниковой в слободе галерной гавани!
— Пойди прочь!
— Слушаюсь!
— Гав! — попрощался с ночным визитером пес и с сознанием выполненного долга потрусил к кровати, на которую запрыгнул совершенно по-хозяйски.
«Пойди прочь» я выговорил с превеликим трудом, потому что рот перекосился, губы задрожали, а зубы желали непременно сцепиться намертво. Свободная рука рванула к груди, чтобы разорвать камзол, и потребовалось усилие, чтобы с ней совладать. Реакция чужого тела или остатков чужого сознания, но до меня будто издалека донесся сдавленный вопль «так и знал, что он предатель!»
Память Павла распахнулась, голову заполнило разное, но прежде всего страх, что разделю сознание с настоящим Павлом, хотя подобного раньше не случалось.
Я покачнулся. Оперся рукой со сжатой шпагой на потайную дверь справа.
Она распахнулась, и я обнаружил за ней небольшую нишу, где пристроился пяток других шпаг. Память Павла подсказала, что это оружие арестованных офицеров.
Как же все запущено!
Я не о шпагах, собранных в пучок, словно молодые морковки на прилавке зеленщика. Я — о самом императоре. Ведь это же классический случай раздвоения личности, Джекил и Хайд, белое и черное. Трудно сказать, был ли он сумасшедшим — все же я не психиатр, — но, однако же, психопатом был точно. Подверженным вспышкам неконтролируемого гнева, после которого обязательно раскаивался и часто отменял свои репрессивные решения.
Император, не умеющий просчитывать последствия своих действий да еще и извиняющийся за них — что могло быть хуже для огромной империи?
Слава Всевышнему! Короткое мгновение, когда мне показалось, что сознание Павла не ушло, оказалось игрой воображения. Хотя, возможно, я ошибался. Кто их знает, этих параноиков и психов, чего от них ждать? Могут и магию Шайтана побороть. Не дай Бог появится в неожиданный момент!
Сердце постепенно приходило в норму. Спазм лицевых мышц ушел. Руки повиновались мозгу. Я уже мог твердо стоять на ногах и проводить рекогносцировку.
Итак, я в Михайловском замке. Личные апартаменты Павла, его спальня. Дверь рядом с камином ведет в Овальный будуар. Из него есть проход в покои императрицы Марии Федоровны. А за потайной дверью, напротив ниши со шпагами, скрыта в толще стен узкая лестница. Она спускается к комнатам княгини Гагариной, фаворитке Павла.
А я думал, что Павел графа Кутайсова держал рядом. Но нет, его покои на другом конце замка.
Кутайсов, Гагарина, Аргамаков и прочие — с этими персонажами мне еще предстоит разобраться, имея неплохой буст в виде фрагментов воспоминаний Александра и Николая. Это вам не учебник истории, написанный для олигофренов, это намного круче.
Я вообще заметил, что с каждым новым переселением все легче и легче адаптироваться под требования эпохи. Знания — великая сила, а не только многие печали.
Вернулся в спальню и обратил внимание на изящную решетку, украшающую письменный стол. Ее, как и маленькие вазы, выточила из слоновой кости сама императрица.
Рукастая, этого у нее не отнять. И глубоко несчастная. Кто бы что не утверждал, но она любила своего странного мужа. Его смерть станет для нее великим испытанием. Большим горем. Личным. Разделившим ее жизнь на до и после.
Ну это мы исправим. Надеюсь. Вдовство Марии Федоровны отменяется.
В черном прямоугольнике окна смутно виднелось какое-то белое пятно.
Подошел к окну и с высоты второго этажа в свете чадящих уличных факелов с трудом разглядел рвы, отделявший замок от города, поднятый цепной мост, пушки и еле заметные замершие фигурки часовых. Светлое пятно в ночи оказалось заснеженной крышей какого-то особняка — одного из петербургских дворцов, где жили не только безразличные горожане, но и фантастические твари, притворяющиеся людьми.
