Из всей павловской семейки он меньше всего подходил на роль цесаревича. Его потолок — командир гвардейской кавалерии. И тем не менее, отец его наградил этим титулом за швейцарский поход. У России появилось два наследника.

Зачем?

Наверное, пытался вбить клин между старшими сыновьями. И нисколько в этом не преуспел. Только зря нарушил им же принятый закон о престолонаследии.

Мне же Константин был противен.

— Что ты читаешь, сын? — обратился я к Александру.

— Трагедию Франсуа Вольтера «Смерть Цезаря», — после секундного колебания ответил цесаревич, не решившись скрыть свой выбор. Он разумно предположил, что слуги мне могли доложить — и наверняка, доложили — о книгах на его столе.

Признаться, неожиданный выбор чтива. На воре и шапка горит? Или он играет в унисон с Паленом, стремясь разжечь подозрительность Павла? Намерено подставляется под вспышку гнева?

Александр с напряженным лицом ждал от меня разноса, кроша гренку в чашку сливок — к гречке он был равнодушен.

И не дождался.

— Дополни свое чтение «Царем Эдипом», — предложил я с невинным видом. — Рассуждения Вольтера о тираноборстве недурно подкрепить трагедией Софокла о неотвратимости судьбы и нравственной ответственности человека, который, даже не желая зла, невольно его совершает.

Сын послушно кивнул.

Но каков актер! И глазом не дрогнул, услышав от меня прозрачнейший намек!

Окинув сына неодобрительным взглядом, Мария Федоровна поспешила вмешаться, чтобы увести разговор от скользкой темы:

— Мой дорогой муж, как ты находишь мою идею заказать дежене с видами Михайловского замка?

Она знала, что Павел, на словах порицая роскошь екатерининского века, не мог устоять перед магией фарфора. Он скупал его за бешеные деньги во время заграничного путешествия и покровительствовал Императорскому фарфоровому заводу. Впоследствии «павловский фарфор» станет знаковым брендом у коллекционеров.

Мне пришлось ей подыграть:

— Блестяще! Жду с нетерпением.

— Через месяц сервиз будет готов.

Через месяц? Символично. Награда мне за победу или подарок на похороны.

Я дернул кадыком и пафосно провозгласил:

— Мы затмим блеском и рафинированностью нашего фарфора золотую и серебряную посуду, столь ценимую в прошлом веке при дворах монархов и аристократов.

Мария Федоровна благодарно кивнула и с лукавой улыбкой интригующе обратилась к сыновьям:

— Да, но выбрав хрупкий фарфор вместо золота и серебра, мы будем лишены возможности повторить трюк, так поразивший нас с вашим государем и отцом, когда, путешествуя по Франции под именем графа и графини Северных, мы попали в гости к принцу Конде в замок Шантильи.

— Расскажите, расскажите, — попросил заинтересовавшийся Александр.

— Ты позволишь, милый друг? — уточнила императрица и, получив мое согласие, продолжила рассказ: — Обеденный стол был уставлен по-царски богатейшей золотой и серебряной посудой. И после каждого блюда лакеи без шума и суматохи выбрасывали ее в окна.

— Ооо! — поразились сыновья, да и я, не понимая, куда клонит жена, навострил уши.

— Не стоит волноваться! — успокоила нас императрица. — Ничего не терялось: драгоценные вазы, кувшины, серебряная посуда падали в рвы, наполненные водой, где огромными сетями их опять собирали.

— Находчиво! — поразился Александр, и в его глазах загорелся жадный блеск. Ему хотелось в Европу, хотелось увидеть все своими глазами.

Но что он там сможет увидеть? Осколки прежней жизни, развратного в широком смысле слова «веселого» века, сметенного революционной бурей?

Пустой разговор о столовой посуде вызвал из памяти Павла куда более серьезные вещи — через сложную ассоциацию с романтичным фарфором. Представление царя о сущности его политики и экзистенциальном кризисе просвещенного абсолютизма, когда события во Франции сорвали "волшебные очки' с носа дворцовых мечтателей, грезивших о мире красоты и гармонии.

Фарфор как символ хрупкой красоты, которую нужно беречь. Культ рыцарства — его ответ на крушение прежних идеалов. Крайний абсолютизм — средство борьбы с якобинством, идеями свободы, равенства, братства. Он искренне хотел спасти Россию от саморазрушения, от убийств и крови новой эпохи.

Поразительно, но добился он прямо противоположного. Гедонизм екатерининской эпохи не мог создать гражданского общества хотя бы в рамках высшего сословия. Объединение дворянства породил, как ни странно, военно-полицейский деспотизм Павла.

Его убьют, и что сделает общество, когда выпьет на радостях все шампанское в столице? Потребует конституции? Нет, оно наденет круглые шляпы и фраки и заживет, как и прежде.

Легкомыслие и паразитизм целей русского дворянства свел на нет всплеск его гражданской активности. Именно к этому выводу придет в итоге Александр, когда наиграется в либерализм и продолжит линию отца, избегая его крайностей и придумывая свои.

— Принц Конде, о котором вспомнила ваша матушка, несчастный эмигрант, лишившийся всего, кроме шпаги и чести, — напомнил я сыновьям. — Его судьба — хороший урок всем нам и напоминание об упущенных возможностях спасти Францию, избежав кровавого насилия. Заигрывая с дворянством и третьим сословием, королевский двор закончил гильотиной!

Александр вздрогнул и отвел глаза.

— Мы предали принца, — буркнул Константин с солдатской прямотой. — Он был нашим боевым товарищем, воевал с нами бок о бок, под нашими знаменами, а в итоге вынужденно переметнулся к англичанам.

— Против которых мы заключили союз балтийских государств для защиты нашей торговли и которые стали нашими врагами, — парировал я.

— Еще и казаков в Индию послали. Ради чего, ради Мальты, которую захватили англичане? — взвился Александр. — В Петербурге шепчут, что вы, отец, путаете личные желания и государственный интерес.

Это был серьезный вызов. Непочтительный с точки зрения патриархальных отношений отца и сына, принятых в царской семье, и почти преступный — с точки зрения абсолютной власти. Павел не говорил «государство — это я», как Людовик XV. Он высказался еще жестче: «В России вельможей считается лишь тот, с кем я разговариваю, и лишь до тех пор, пока я разговариваю». Наша аристократия, полагаю, была на седьмом небе.

Выпад Александра — или зондаж? или осознанную провокацию? — можно было спустить на тормозах с учетом домашнего застолья. Что я, собственно, и сделал, не став гневаться и кидаться тарелками или требовать признаний, кто посмел на меня катить бочку.

Ответил спокойно и с достоинством:

— Когда придет время, сын, и ты наденешь императорскую корону, то ощутишь ее тяжесть, ее скрытые шипы, способные смертельно поразить голову. Это со стороны кажется, что быть царем легко и где-то приятно. Но запомни раз и навсегда: мы, монархи, платим часто куда большую цену, чем простые смертные, и вынуждены принимать непопулярные решения, — я со значением на него посмотрел, заставив опустить глаза. — Кто ропщет на испорченные отношения с Лондоном? Те, кто продает туда продукцию своих имений и заводов. А понимают ли они, что англичане уже считают все моря своей вотчиной и решают, дозволять или нет торговое мореплавание конкурентам? Что блокировать датские проливы им ничего не стоит? Если дело пойдет так и дальше, то вскоре мы увидим, как Средиземное море окажется в кармане у дельцов Сити.

Ха! Была бы возможность, я бы его предупредил о том, что его ждет участие в Континентальной блокаде. Что ему тоже будет суждено услышать ропот. Настоящий вой! Смешной и бессмысленный, если учесть, что Россия в конечном счете от Континентальной блокады больше выиграла, чем проиграла.

— Я тебе так скажу, сын мой. У нас в Европе нет ни друзей, ни союзников. Есть только своих интересы, и нужно всегда от этого отталкиваться, — заключил я, но предвидя резонные замечания, тут же пояснил: — Меня в этом убедила печальная судьба второй антифранцузской коалиции и та незавидная роль, которую нам уготовили Вена и Лондон. Жертвовать своими солдатами ради территориальных приобретений Австрии или выгод торговли Англии больше не хочу и не буду.