— Изложи, как видишь дело, — хмуро потребовал я, усаживаясь в кресло.

— Не желая вам наскучить, поясню так…

И он принялся излагать — веселым тоном, перемежая свою речь остротами, словно шла она о незначительном происшествии, пустячке, не стоящим внимания. Словно цель его доклада не в уничтожении Головина и Ростопчина, не в обретении контроля над почтами и Иностранной коллегией, а токмо в торжестве справедливости.

Я все больше хмурился, и это его не смущало. Напротив, ему казалось, что все идет по плану, что раздражение царя — это то, что нужно.

Глубокая тень нарастающего гнева наползала на мое лицо — не актерство, нет. Я действительно злился, но совсем по иной причине. Перебирал в уме все ловкие ходы Палена, и злился, злился, злился.

Как он ловко обработал Кутайсова.

Как настолько извращенно выполнял распоряжения царя, доводя их до абсурда, что недоумение и страх переполняли все умы — во многом благодаря хитрой игре Палена, усиленно распускавшего самые нелепые слухи. Когда ему жаловались, он грубо отвечал: «Messieurs! Jean foutre qui parle, brave homme qui agit!». Что в переводе на русский в смягченном варианте означало: «болтать — не мешки ворочить». С прямым намеком: не нравится, так сделайте хоть что-нибудь.

Как заставил работать на себя любовницу Павла — и Кутайсова! — французскую шпионку м-м Шевалье.

Как с помощью этой парочки добился возвращения ко двору братьев Зубовых.

Последняя комбинация — верх совершенства. Он не только получил верных союзников. Но и десятки, если не сотни исполнителей!

Пален через Кутайсова и Шевалье протолкнул идею о возвращении на службу ранее уволенных. Заранее предупрежденные братья Зубовы всех опередили, а за ними в столицу набежала толпа несчастных. Первых приняли без разбору, другие Павлу так надоели своими прошениями, что велено было их гнать.

И сразу в столице составилась критическая масса озлобленных дворян, оказавшихся на грани голодной смерти! Каждый десятый — готовый цареубийца!

К слову, здесь Пален трагически перестарался, ибо не имел возможности до конца контролировать вольницу из отставных офицеров. Что в итоге его и погубило. Адская махинация погребла под собой ее создателя.

И вот сейчас он приводит в исполнение еще один пункт своего плана — сносит с политического Олимпа влиятельного Ростопчина и рассчитывает захватить власть над почтовым ведомством, то есть над службой перлюстрации.

— … в подлоге особого смысла не было, — не унимался Пален. — Счеты сводит граф с Паниным, никак не уймется, мало ему, что соперник в смоленском имении прозябает. Неблагородно сие намерение, особливо когда исходит оно от человека, кичащегося высотой своего нравственного состояния.

Граф Федор Васильевич Ростопчин. Тот самый, кто то ли сжег, то ли не сжег Москву. Сейчас — глава русской внешней политики и автор крутого ее поворота к союзу с Францией против Англии. Знал бы он, что пройдет десять лет, и Москву начнут оклеивать антинаполеоновскими афишками его сочинения, в которых французов назовут «врагом лютым»!

— Скажи-ка мне, граф Петр, — прервал я поток словесных кружев Палена, — что ты думаешь о войне с Англией и, в целом, о новом направлении нашей политики? Ростопчин уверяет меня, что назрел турецкий вопрос… Да ты садись, в ногах правды нет.

Пален осторожно присел на стул, развернув его так, чтобы оказаться со мной лицом к лицу.

Он был доволен. Коли решил царь обсудить с ним внешнюю политику, выходит, удалась его провокация.

Невдомек ему, что я с ним сейчас играю. За дурочка Павла держал и имел на то основания веские, можно сказать, железобетонные. Ну так теперь здесь вам, граф, не тут, как говорил Виктор Степанович.

— Боюсь, желание Вашего Величества пройтись карающей рукой по германским землям до Голштинии, дабы заставить Англию страдать, взбаламутит германские земли, как муравейник. Завязнем. Меж тем, все решится здесь, на Балтике. Что же касаемо Османской империи, то она наш союзник, и без ее поддержки, в случае закрытия Проливов для нашего военного флота, идея с Мальтой окажется утопией.

Честный ответ. И в логике не откажешь. Пален решил показать, что не лаптем щи иностранных дел хлебает?

— Что предлагаешь?

— Не спешить. Не нужно бросаться со всей силой в объятья Бони. Беспокойное честолюбие новой Франции лично у меня вызывает тревогу.

И в этом я с ним согласен. Положение дел подсказывает, что Парижу союз Дон Кихота с Цезарем, как они окрестили русско-французское сближение, намного ценнее, чем Петербургу. Сами все предложат, если потянуть время.

Или не предложат, если победы вскружат голову. После сокрушительного поражения австрийцев при Гогенлиндене Вена принуждена к миру. Англия осталась одна. Сколько она продержится?

— Если у меня появится возможность влиять на Иностранную коллегию, готов взять на себя роль адвоката справедливости, разумной политики и здравого смысла, — без обиняков заявил Пален.

Красивая подача.

Да уж, из тебя такой «адвокат справедливости», как из меня — девочка-припевочка. Ты даже не адвокат дьявола, ты его слуга.

— Зачем тебе столько власти, граф Петр?

Что-то он почувствовал в мне — что-то лично для него неприятное. На мгновение ласка исчезла из глаз Палена, на смену явился взгляд оценивающий, холодный, металлический. Он словно прикидывал, атаковать или нет. Так смотрит кобра перед броском. Королевская кобра.

— К власти не стремлюсь, за державу обидно, — ответил он без затей, моментально взяв себя в руки. Глаза снова потеплели.

Я изобразил крайнее удовольствие от такого ответа.

— Ступай, граф. Я подумаю, как быть с Ростопчиным.

Пален поднялся с грацией хищного зверя.

Перед самой дверью спросил:

— Государь не желает услышать все из первых уст, от Приклонского?

— Я тебе верю, Петр Алексеевич, — услышал он от меня тот ответ, которого так ждал. — Недосуг мне лясы точить со штатской штафиркой.

— Как прикажете, — согласился Пален, не подав вида, что услышал для себя новое слово.

Или так уже называют шпаков?

Когда за графом закрылась дверь, мне подали полдник — кофе и сухие бисквиты.

Напиток оказался забористым, остатки дремы как волной снесло. Но полезно ли мне кофе? Очень сомневаюсь.

Прихлебывая из чашки мелкими глоточками, размышлял над прошедшей встречей.

Она оставила странное послевкусие. Я словно встретился с Берией сразу после смерти Сталина, будучи в роли Хрущева. Понимание, что этот человек мог меня раздавить щелчком пальцев, — в этом было нечто новенькое.

Чем Палену помешал Ростопчин, я до конца не понимал. Зачем ему первоприсутствие в коллегии иностранных дел? Дипломаты не силовики и защитить меня не смогут, имея вместо патронов чернильницы, а вместо сабель гусиные перья.

Лишь одно приходило на ум. Пален хотел сконцентрировать в руках всю полноту власти — от силового блока до внешних сношений. Так было легче стать полноправным диктатором при Александре после переворота.

Можно на него злиться. А можно восхищаться. Коварством, широтой замысла, хладнокровием, организаторскими способностями. Редкая страна имеет возможность похвастать заговорщиком такого уровня.

Силен мужик! То бишь граф.

Таких людей, как Пален, нужно иметь в друзьях, а не во врагах. В других обстоятельствах, при ином царе или в другой стране он мог бы горы свернуть, оставить после себя памятники грандиозных свершений.

Не оставит и не свернет. Всю мощь своего недюжего ума он обратил на выстрел в пустую.

Я даже не про его печальную судьбу в стенах «Милости Павла». Я про то, что убийством своего благодетеля он ничего толком не добился. Страна никуда не свернула. Так и покатилась дальше после небольшой паузы по рельсам самодержавия, по шпалам Аракчеева, по буеракам крепостничества.

Какая жалость, что его нельзя использовать во благо Отечества — только помножить на ноль. Королевскую кобру не берут с собой в постель.

— Ливена приглашать? — поинтересовался Кутайсов, когда с кофе было покончено.