С каждой минутой количество окружавших меня людей росло. Их столь скоростная реакция говорила об одном — насколько жизнь императора на виду и как архисложно утаить любое его телодвижение.

Сквозь ворота было видно, как на площадь Коннетабль, через подъемный мост, взвод за взводом заезжали, бряцая амуниций и сверкая сталью, вооруженные до зубов конногвардейцы. Они строились в боевой порядок слева и справа от памятника Петру. За моими плечами стояли их товарищи, сжимая оружие и готовые наброситься на любого.

Я понял, что можно действовать решительнее.

— Этого и этого арестовать, — отряхнув руки от бисквитных крошек, ткнул пальцем в Уварова и Аргамакова. — Я отправляюсь на Английскую линию.

Со всех сторон посыпались возражения. Не по поводу неожиданных арестов — к ним за четыре года давно привыкли. Предостерегали, почти искренне, об опасностях для священной жизни императора.

Не обращая внимания на слезные просьбы, приказал Котлубицкому немедленно отправить группу офицеров на Галерную улицу, чтобы исключить возможность побега осажденных через задний двор дома на набережной. Возможно, Саблуков все предусмотрел, но нелишне подстраховаться.

— В замок всех впускать, никого не выпускать, кроме фельдъегерей и посыльных от конногвардейцев и измайловцев, — шепнул Котлубицкому на прощание. — А еще я жду прибытия легко-конной роты Лейб-гвардии артиллерийского батальона.

Это подразделение русской армии было гордостью Павла. Не просто батальон, но целая артиллерийская академия, выросшая из гатчинских войск. В ней закладывались основы русской артиллерии будущего. Включая и новый род войск, конный, действующий по принципу «стреляй и уходи» и обладающий невиданной мобильностью.

Рота, как и батальон в целом со всеми его службами, хозяйством и лабораторией, размещалась в окрестностях Петергофа. За ней еще с вечера отправился генерал Капцевич. Я ждал его прибытия ближе к вечеру.

Шотландец Виллие был тут как тут. Приказал, чтобы ему выделили царскую красную карету. Он загрузил в нее несколько докторских чемоданчиков.

— Едем!

Фрипон, чуя мое настроение, взял с места в карьер. Короткие ноги ему совсем не мешали — он и в скачке был очень хорош. Сопровождавшие меня офицеры с трудом за ним поспевали, лишь генерал Тормасов, горяча своего мерина, скакал ноздря в ноздрю. Сзади гремела колесами карета, подпрыгивая на наледях.

Вырвались на Дворцовую набережную. Миновали особняк Голицыных, Зимний Дворец.

Стоявшие на внешних постах преображенцы, завидев карету, приветствовали кортеж, делая на караул — подбрасывали, а потом опускали ружья к левому колену, одновременно отставляя назад правую ногу.

Взгляд цеплялся за вмерзшие в лед корабли и картины обыденной городской жизни. Еле заметные в густеющих сумерках жители слободок заготавливали лед и вывозили на лошадях и санках воду, стирали белье в квадратных прорубях или просто брели по узким тропинкам с берега на берег по торговой надобности или в гости.

Все как обычно — будто ничего не происходит, будто судьба Империи не качается на волоске.

Удивившись мимоходом отсутствию ростральных колонн и Дворцового моста — плашкоутный шел на Васильевский от Адмиралтейства, — я тут же запретил себе уподобляться праздному зеваке. Еще будет время насмотреться и подивиться.

Что делать дальше?

Внешне безалаберный бросок на Английскую набережную имел свою внутреннюю логику.

Вооруженное восстание, как утверждал товарищ Ленин, требует быстроты и натиска. Тоже самое верно, когда его подавляешь. С ним нельзя играть, терять темп. А я чувствовал, что конногвардейцы могли поддаться неуверенности — слишком жестко все закрутилось, слишком влиятельные персоны им противостояли.

Я не угадал.

Обозленный ранением командира, эскадрон подтянул освободившиеся взводы и активно штурмовал особняк.

Гремели выстрелы.

Лопались и со звоном осыпались окна, и из них на улицу летела разная дрянь, немалой цены в целом виде.

На нее плотоядно облизывались с невского льда невесть откуда взявшиеся оборванцы. Выжидая своего часа, они с интересом слушали негаданное представление.

Стоны, мат, крики ужаса и бешенства. В глубине дома заходились в истошных воплях женщины.

Тянуло дымом и гарью.

У парадного подъезда валялось несколько неподвижных тел — одно в вычурном мундире скорохода, таком нелепом на фоне окровавленного снега.

Саблуков нашелся неподалеку от дворца, в караулке у речного перевоза. Он был в сознании, хоть и очень бледен. Его кое-как перевязали, закутали в шубу, хотели отправить в лазарет Семеновского полка, в котором лечили всех гвардейцев. Он категорично отмахивался, а при моем появлении жутко смутился.

— Куда тебя? — спросил его первым делом.

— Плечо навылет. Кость задета. Скотина Зубов… Покойник… Его покромсали на ломти, как мне сказали.

— Сейчас прибудет Виллие и тобой займется. Что со штурмом?

— Дожимаем.

— Господа, — обернулся я к офицерам. — Есть возможность отличиться. Пощады можно не давать, не глядя на чин.

Первым бросился к дому генерал Тормасов, спешивший принять на себя командование. За ним корнет Андреевский, бестолково размахивая шпагой и пистолетом, и больше половины офицеров и унтеров конвоя. Остальные остались рядом со мной, закрывая своими телами.

Прибыл Виллие, и сразу к Николаю Александровичу.

— Здесь оперировать нельзя. В карету его и в замок, — быстро заключил шотландец.

— Даже не спорь! — рявкнул я на Саблукова и лично помог загрузить его в экипаж.

— Пади! — заорал кучер, щелкая бичом и разгоняя толпу зевак, уже толпящихся на набережной.

Дверь балкона над входом во дворец с грохотом разлетелась на куски. Спиной вперед вылетел человек, ударился о кованые перила, рухнул. Вслед за ним выбрался другой, в сверкающим золотом кафтане, и отчаянно замахал безоружными руками.

— Пардону! — кричал он на всю набережную.

Прибытие подкрепления окончательно сломило сопротивление обороняющихся. Затяжка штурма объяснялась, как мне доложили, огромными объемами здания. Второй этаж представлял собой анфиладу из 22 залов.

В одном из них построили пленных.

Я поднялся к ним, миновав великолепный вестибюль и результаты жестокой сечи — перевернутую мебель, лужи крови, разбитую вдребезги столовую, усеянную осколками фарфора и стекла, и тело Зубова-старшего, напоминающее кусок мяса на колоде. Другие трупы и раненых куда-то убрали.

— Что вам не хватало, мадам? Богатства, влияния, власти? — зло спросил у красной как рак Ольги Жеребцовой со съехавшим набок пепельным париком, похожей сейчас не на аристократку, а на разъяренную содержательницу борделя.

Как же мне хотелось ее выпороть ремнем! Ну да ничего: посидит в камере Секретного дома, может, в мозгах прояснится.

Рядом с ней стоял не пострадавший Платон Зубов, утративший свои галантные манеры, жалкий и дрожащий. Его обнаружили на чердаке — скулящим о пощаде.

Вместо них заговорил человек с восточной внешностью, в окровавленном мундире артиллериста без знаков различия. Я узнал в нем типа, который первым выпал на балкон.

— Для отчаяния есть всегда средства!

Он ответил твердо и жестко, гордо вздернув крючковатый нос и бешено вращая глазами.

— Кто это?

— Князь Яшвиль, — ответил заместитель Саблукова.

— Вот как! Что ж, у России есть герой-грузин, князь Багратион, и мы будем им восхищаться. Теперь появился и антигерой, и мы будем его презирать.

Яшвиль зашипел, порывался что-то сказать, получил удар прикладом карабина и заткнулся.

— А что делать с госпожой Жеребцовой? — переглянулись в легкой растерянности конногвардейцы. Они удерживали ее, чтобы не брыкалась и чувствовали себя не в своей тарелке.

— Туда же, куда и остальных. В Алексеевский равелин. Никаких скидок на то, что она женщина. Среди прочих она самая виновная в случившейся беде. И у меня к ней много вопросов. Об английском золоте, например.