Генерал-адъютанта не было.

Фрипон почуял мою тревогу и принялся рыть копытами снежный наст.

Я чуть потянул на себя поводья, заставив коня успокоиться и развернуться боком к окружающей меня группе всадников.

— Быть может, орудийный залп холостыми? — предложил Малютин. — Или еще раз съезжу к семеновцам и скажу, что картечь готова?

— Не спеши, Петр Федорович, — я ответил чуть резче, чем хотел, напряженно вглядываясь в сторону замка. Его красные стены казались политыми кровью.

В покоях императрицы горел свет. На открытой террасе-лоджии, примыкающей к опочивальне Марии Федоровны, виднелись то ли женские, то ли мужские фигуры — не разглядеть.

«Нашли себе театр, — злился я, скользя взглядом по двум мостам через Мойку, главной нашей уязвимости. — Если нас опрокинут, мосты станут ловушкой».

Наконец-то!

Я почувствовал, как разом отлегло от сердца: ближайший мост пересекала небольшая кавалькада. Всего пять всадников, но каких! Котлубицкий все-таки выполнил мое поручение и вытащил из замка Цесаревича. Вместе с ним ехали Константин, вооруженный польской саблей, и два ординарца.

— Ваше Величество! Прибыл по вашему приказанию! — бледный и безоружный Александр кусал губы, изо рта вырывались клубы пара, и до меня донесся легкий винный душок.

Он нервничал, не знал, что ожидать.

Хотелось бы надеяться, что выход из состояния душевной раздвоенности он воспримет как облегчение.

— Сейчас мы с тобой подъедем к семеновцам, и ты их убедишь, что с тобой все в порядке, — невозмутимо сказал я.

Сын вздрогнул, тоскливо посмотрел в сторону застывших шеренг, развернутых против измайловцев.

— Мы не будем терять ни секунды, — надавил я, не дав ему опомниться.

У офицеров, окружавших меня, вырвался испуганный возглас.

Фрипон, повинуясь команде, начал разворачиваться.

— Государь! Опомнитесь! Они же вас застрелят! Достаточно, если покажется Цесаревич! — взмолились Малютин, Ростопчин и прочие.

Лишь Котлубицкий хладнокровно ждал развязки, на его пухлом лице не дрогнула ни одна жилка.

— Мне… — Александр замялся, прекрасные черты его исказила гримаса. — Мне хотелось бы договориться.

— О чем? О последствиях? — улыбнулся я.

Моя улыбка Сашу заставила напрячься еще больше. С трудом подбирая слова, запинаясь, потупив глаза, он произнес:

— Офицеры, полк… они не виноваты… это моя вина…

— Едем! — повысил я голос.

— Я с вами! — воскликнул Константин.

— Сам хотел тебя попросить, — отозвался я, направляя коня в промежуток между ротами.

— Саша! Не будь бабой! — хохотнул Константин и заставил своего коня нервно заплясать, а потом в несколько длинных прыжков немного обогнать Фрипона.

Александр с глубоким вздохом последовал за нами.

— Ближе, — настаивал я, обернувшись. — Как брат.

Наследник послушно проехал вперед и занял позицию по левую руку от меня. Правую уже оккупировал Константин.

Настаивать, чтобы поменяться с братом местами, Александр не стал. Стоически принял неправильную расстановку. Его волновало иное.

— Государь, я знаю по именам всех унтер-офицеров полка, был у многих на крестинах их детей…

— Вот и спасай! Сопли потом будешь жевать!

Александр сгорбился в седле и замолчал.

А что ему еще делать?

После того как он покинул замок и прибыл на Царицын луг, пространство для маневров у него сузилось до маленькой точки — до места рядом со мной и беспрекословного подчинения. Он понимал, что проиграл. Что теперь полностью в моей власти. Что шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте, образно говоря.

Или не образно. Если выкинет какой-нибудь фортель, присоединиться к мятежникам, у него есть все шансы накормить свою плоть картечью. Заряженные и готовые к бою пушки он видел.

Мы приблизились к строю семеновцев и встали в ста шагах.

Мушкетеры в серых, как и измайловцев, шинелях, и гренадеры в темно-зеленых стояли не шевелясь, с застывшими угрюмыми лицами и пустыми глазами. Ружья составлены к ноге.

Офицеров не видно, попрятались между шеренгами. И Зубова.

«Наверное, совещается с кавалергардами», — решил я и громко крикнул:

— Ребята! Вас обманули! Вот он, Цесаревич, перед вами.

В этот момент с неба посыпал снег. Мелкий, нежный, без ветра. Он оказался не в силах, как и мои слова, поколебать безмолвное стояние полка.

— Саша! — мой резкий окрик заставил Цесаревича выпрямиться в седле.

— Семеновцы! Я с вами, — выкликнул он.

Тут же понял, что сморозил глупость, закашлялся, резко сдернул с головы треуголку, взмахнул ей в воздухе и продолжил:

— И царь-батюшка с вами, и братья мои, и гвардия, и вся Россия. Мы же не враги друг другу. Ступайте в казармы, хватит носы морозить. А тех, кто вам голову морочит, кто против присяги вас толкает, не слушайте…

— Семеновцы! — прервал я мямлинье Цесаревича. — Вы все знаете, что я с офицерами строг, а к солдатам добр и справедлив. Нет вашей вины, что вы здесь! Подчинились приказу командира — это правильно. Ну так я, как старший командир, приказ этот отменяю и даю вам новый. Приказываю арестовать офицеров-зачинщиков бунта и вернуться в квартиры!

Безмолвие.

Недолгое.

— Лучше государя Павла Петровича нам никого не найти!

Этот пронзительный крик от всей души, от самого сердца сорвал печать молчания. Разверзлись уста, засверкали глаза, угрюмость сменила растерянность. Шевельнулся, закачался строй. В его глубине случилось какое-то движение.

Я выехал на несколько шагов вперед сыновей и громко крикнул:

— Ура!

За громким ответным «ура!» послышалось несколько отрывистых выстрелов.

Стреляли не в меня — в глубине строя семеновцев. Там уже шла дерготня, возня, кого-то били, кто-то кричал, а передняя шеренга стояла недвижимо и поедала меня глазами. Правда, солдаты еле заметно шевелили губами — переговаривались, нарушая Устав, с задними рядами.

Я скосил взгляд на кавалергардов, понимая, что от этих можно ждать любых неприятностей.

Хотя казалось бы… Мальтийская гвардия! Все офицеры и унтер-офицеры дворяне. Многие из них — кавалеры мальтийского ордена.

Их было меньше полка, эскадрон или чуть больше. Развернутые в двухшереножный строй, они стояли колено к колену. С офицерами на флангах.

Плевать на них! Без пехоты они способны лишь на одну безумную атаку. С фатальными для них последствиями.

— Александр! Принимай командование как шеф полка, — приказал я, разворачивая коня.

Он колебался недолго.

— Полк! Слушай! — крикнул он, возвратив шляпу на голову.

— Бойся! — выкрикнули сразу несколько голосов из рядов семеновцев.

От ближайшего фланга первой шеренги кавалергардов отделился офицер и, понукая криком большого жеребца, помчался в мою сторону, вытянув вперед палаш, словно пику. За ним поспешал другой — настолько непривычно маленький для рослых кавалергардов, что над головой его лошади виднелась лишь большая шляпа без галуна.

Времени что-то предпринять катастрофически не хватало. Оба кавалергарда набирали ход, причем второй быстро догонял первого.

Я позорно убегал. Отбивать атаку палаша шпагой-ковырялкой — увольте! Оставалось лишь пришпорить Фрипона и надеяться на его мощь.

Тщетно!

Гандикап оказался слишком велик. Я потерял несколько драгоценных секунд, вовремя не распознав опасность, и теперь не успевал уйти от преследователей до того, как достигну первого ряда измайловцев.

Снежинки летели в лицо, в ушах эхом отдавался стук копыт. Сердце гулко било им в такт, будто собралось вырваться из груди.

Та-дах! Та-дах! Та-дах!

Кони ускоряли бег, преследователи выигрывали метр за метром. Обернувшись через плечо, я следил за быстро приближающейся хищной полоской стали, за дрожащим в воздухе острием прямого клинка.

«Зачем скачет второй? У него пистолет?» — задался вопросом и сразу же получил неожиданный ответ.

Очень неожиданный.

Когда «маленький» поравнялся с офицером, он бросился с седла и повис на шее чужого коня.