Брак по любви, с англичанкой. С разрешения духовной консистории. 11 месяцев счастья, неудачные роды, крушение. На этом свете его держала только родившаяся дочка. Я навел справки перед встречей.

Глаза бассет–хаунда.

Людям с такими глазами не до участия в заговоре.

Да и не вхожи статские советники в дома аристократов и военных генералов. Разные миры.

— Ты знал о проделках Палена? — не мог я, тем не менее, не спросить.

— Подозревал что-то, — повесив голову, ответил Сперанский. — Намекал генерал-прокурору Обольянинову.

Неожиданно.

— Почему ко мне не пришел?

Сперанский замялся с ответом.

Я решил ему помочь.

— Потому что 22 февраля отняло у Отчизны надежду? Так подумал? Веришь, что Александр мог дать вам непреложные законы и употребит самовластие на обуздание самовластия? — подсказал ему ответ.

Михаил Михайлович вытаращился на меня, будто увидел привидение. Но привычка к актерству, к угождению начальства взяла свое. Он переменился в лице, вернув на него маску преданного сотрудника.

— Лучшего монарха, чем вы, государь, Россия не знала.

— Ну-ну, — хмыкнул я. — Будем считать, что ты мне верен. С этого момента ты мой кабинет-секретарь.

Мое «будем считать» Сперанского выбило из колеи больше, чем невероятный взлет карьеры. Он не нашелся с ответом.

Я нуждался в его помощи. Перво-наперво, чтобы разобраться, чего же добивался Павел.

В 1788 году великий князь Павел Петрович отправился на войну со шведами. Перед отъездом он составил несколько документов — завещание и разного рода указания жене. А еще Наказ.

В нем было 33 пункта. Павел по полочкам разложил свое видение блага государства. Главной задачей правления назвал приведение всех частей государства в равновесие.

Довольно толковый вышел Наказ, показывающий, что будущий царь серьезно готовился к трону, думал и об облегчении положения государственных крестьян, и о нуждах торговли и промышленности, и о централизации управления.

Проблема в том, что в нем жил двуликий Янус, два противоположных начала. Одно жаждало победы на хаосом. Другое этот хаос творило. Плюс на минус давал ноль. Или, как говорили современники, царство зимы, «рев Норда сиповатый».

— Вернемся к теме обуздания самовластия, — спокойно сказал я, когда убедился, что Сперанский смог взять себя в руки. — Упрекаю себя за проявления самодурства. Оно уничтожило все то хорошее, чего желал достичь. Ныне хочу исправить все дурное. Считай, что неудачный заговор превратил меня в другого человека.

По глазам Сперанского видел, что шокирован моей исповедью перед ним, мелкой сошкой. И что он не поверил.

Никто бы не поверил на его месте.

— Давай порассуждаем, — предложил я, чтобы пробить тропки к доверию. — Предположим, заговор увенчался бы успехом и я подписал отречение. Что дальше? Кроме пошлой ребяческой радости от отмены мелочных ограничений?

Статский советник серьезно кивнул.

— Тирания графа фон дер Палена.

— Какая цель?

— Дворянские вольности.

— Молодец! — хлопнул я по столу ладонью, заставив вздрогнуть собеседника. — Шляхетская республика с царем в роли попки-дурака! Ничего иного не смогли бы придумать, позабыв о печальной судьбе Речи Посполитой. Так как деспотизм в России начинается не здесь, — я постучал по своей голове. — Он начинается в помещичьих имениях! Нет свободы там, где несвободно подавляющее большинство населения, где в отношении простого люда ежедневно творят произвол и бесчинства.

— Просвещенные люди России мечтают о правителе, который обеспечит права человечества в помещичьих крестьянах, поставит пределы их зависимости, — осторожно заметил Сперанский, потрясенный, что из уст царя прозвучало запретное слово «свобода».

— Мечтают, да. И с ужасом отшатнутся от идей свободы, когда вникнут в суть «прочного устройства», ибо оно станет покушением на сословные привилегии. И набросится на глашатаев этого проекта с той же яростью, с какой меня ненавидит.

Я сейчас предсказал Сперанскому его будущее. Но он, еще не пройдя путь реформатора, еще не обретя концепции «прочного устройства», понял мои слова по-своему.

— Мне не довелось еще взглянуть на ситуацию под таким углом, — признался он. — Вы, государь, открыли мне глаза. Неужели главная, подспудная причина всеобщего недовольства — в вашем указе о трехдневной барщине и свободном от работы воскресенье? А также в запрете продавать с молотка дворовых людей и мужиков без земли… Государство вмешалось в отношения помещиков и крепостных…

Александр Сергеевич Пушкин, живо интересовавшийся эпохой Павла, выдал великому князю Михаилу Павловичу парадоксальную мысль: «Все Романовы революционеры-уравнители». Гениальное «наше все» очень верно уловил важнейший нюанс: русский венценосный Дон Кихот во имя торжества справедливости не только боролся с самыми грубыми формами эксплуатации, но и идею сословных привилегий ставил под сомнение.

Правда, не слишком последовательно. Постоянно шаг вперед, два шага назад. Чего только стоило его решение закрыть дорогу в офицеры всем недворянам.

Безумно, глупо, расточительно с точки зрения кадров и противоречит заветам Петра (я не исключал, что это решение протолкнул кто-то шибко умный из Сената). И что особо обидно: от армейской фронды Павла это не спасло.

— Добавь в этот список введение казенной опеки над поместьями, где крестьян держат впроголодь. И тогда картина станет полной, — уточнил я, но вспомнив рассказ Давыдова о делах его отца, продолжил: — Забыл про армию. Пресечение воровства полкового имущества, финансовая ответственность за него командиров и тотальный запрет использовать резервистов как рабочую скотину.

Сперанский задумчиво пожевал тонкими губами и вставил свои пять копеек:

— Разрыв с Англией и падение спроса на продукцию больших имений и чугунных заводов.

— А вот тут ты не прав. Вернее прав одномоментно. Да, вторая половина прошлого года и первая этого покажет большие убытки. Но потом все вернется на круги своя — международный рынок все отрегулирует, и поставки в Европу пойдут по суше. Вот увидишь…

— Это кто же такой умный в Коммерц-коллегии? — удивился Сперанский.

— Забудь! — отмахнулся я. — Не будем отвлекаться от главного. Мы с тобой определили истинные причины недовольства моим правлением. Теперь давай подумаем, что с этим делать.

— Но, государь! — возразил Сперанский. — Не думаете же вы, что сотня-другая гвардейских офицеров думала о судьбе имений родителей и всего дворянства, когда замышляла мятеж?

— А я сейчас говорил не о молодых дураках, движимых сведением личных счетов или мыслями о шаткости своего положения. Да, кого из них не спроси, обязательно вылезет какая-то ерунда. Один мне не может простить удара палкой. Другой кивает на судьбу Аркадия Нелидова… — увидев недоумение в глазах Михаила Михайловича, пояснил: — Я о генерал-адъютанте Уварове. Он же всем мне обязан, до последней капли. Его спросили, зачем полез в заговор. И этот баловень судьбы признался, что боялся оказаться на месте брата бывшей «дамы моих мыслей» Катеньки Нелидовой, отправленного в свое имение «без мундира»… Да, так о чем мы?

— Об истинных причинах заговора, — подсказал Сперанский.

— Точно! Так вот, я утверждаю, что дворянская оппозиция выросла не из запрета бакенбардов и форейторов, а из страха перед «Жалованной грамоты крестьянству». Точь-в-точь, как случилось с моим отцом.

— Однако ж ничего подобного близко не было! Уж я-то знаю!

— Они нутром почуяли, куда ветер дует.

— А он дует?

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Да, освобождение помещичьих крестьян считаю своей важнейшей задачей. И дать им собственность.

— А это возможно?

— Пока нет.

Сперанский, как мне показалось, выдохнул.

Не хотел оказаться замешанным в очередную царскую блажь, чреватую самыми страшными последствиями?

— Объяснись, — ласково предложил я.

Статский советник подобрался и высказал свое видение: