Парень отлип от стены, метнулся кабанчиком, подхватил мою кружку, выдернул из камина раскаленную кочергу и сунул ее прямо в жидкость.
Запахло корицей.
Слуга с поклоном вернул мне кружку, а кочергу — в камин.
Я секунду разглядывал нашивки на груди его красного жупана, пытаясь сообразить, что они мне напоминают.
Да это же точь в точь «разговоры» на красноармейской форме времен Гражданской и позже! Убери широченные в предплечьях рукава и поменяй красный цвет его кафтана на хаки, и получится нечто похожее на китель красного командира.
Все новое — хорошо забытое старое!
Даже знаки отличия в моей армии.
Эполеты я категорически отверг — зачем подсказывать вражеским застрельщикам, кого выбивать первым?
Оставил только галуны на рукавах. Чем не нарукавные эмблемы будущего?
Офицерский горжет — да, это примета сегодняшнего времени. У него еще и защитная функция есть. Слабая, но хоть какая. Низ горла может защитить от пули на излете.
Так же и офицерский шарф. Намотанный в несколько слоев он худо-бедно прикрывает нижнюю часть живота. Офицеры верят, что в ряде случаев он может спасти. А маловеры стальную пластину в него вставляют.
— Сейчас у тебя снова остынет, — подсказала Мария Федоровна.
Я торопливо кивнул и сделал глоток.
Хорошо!
— Исчезни! — цыкнул на застывшего рядом холопа.
Наглый полячишка с фальшивой радостью на пройдошестой морде неторопливо вернулся на свое место.
Мысли вернулись к польскому вопросу.
Его можно решить несколькими способами.
Сценарий первый, идиотский. Наобещать ляхам с три короба и ничего не сделать в дальнейшем. Отсроченный большой геморрой в будущем — вот, что из этого выйдет.
Сценарий второй, еще более идиотский. Не только пообещать воссоздание польской государственности, но и прямо сейчас начать раздавать авансы собственным подданным.
Например, провести широкую амнистию повстанцев 1794 года и вернуть им часть имущества.
Объявить принцип: «Польская нация имеет право на собственные законы, язык, религию и политические учреждения».
Создать в Вильно польский университет как центр изучения польского языка, литературы, истории и подготовки чиновников, учителей.
Дать «Акт о веротерпимости польских земель», объявив, что государство не смешивает веру и политическую лояльность. И гарантировав права католической церкви, монастырское и церковное имущество, католическое образование и прочее.
Еще и органы самоуправления создать, вплоть до местного парламента.
Допустить до занятия важных государственных постов в Империи.
Нечто похожее сотворил Александр, правда, не в западных областях, а в Царстве Польском. Конституцию даровал. Еще и армию панам разрешил свою создать.
Все закончилось большой кровью. Даже в Литве и западной Белоруссии, где кроме местных сеймиков шляхта особых преференций не имела.
Сценарий третий, реалистичный. Внушить российским, прусским, и австрийским полякам мысль: польское будущее возможно только под защитой России. Как во времена Петра Великого. И только в новых границах. Возврата к Речи Посполитой в границах 1772 года не будет.
На нашей территории никакой автономии.
Более того, мне и католическая шляхта не нужна внутри своей страны. От нее одни проблемы. Подкупить ее не выйдет: сколько волка не корми, все равно в лес смотрит. Лес этот — лозунг «Польша от моря до моря».
Вот такой парадокс: чтобы обрести в поляках союзника, нужно сперва избавиться от своих националистов.
Как сие провернуть?
Самое простое — отменить крепостное право в западных областях. Лишить шляхту кормовой базы, получить мощнейшую поддержку от большинства населения.
И… не получится.
Вся Русь дворянская на дыбы встанет. Вместо консолидации общества накануне тяжелейших испытаний получу яростную оппозицию внутри страны. С непредсказуемыми последствиями.
Так что нужно искать путь, как проскользнуть между струй. Не рубить с плеча по-павловски, а хитро, осторожно, угождая одним и опрокидывая других.
Как?
Решение вижу только одно. Запрет на владение крестьянами православного вероисповедания лицами, принадлежащими к других конфессиям.
Даже это будет непросто. Ведь удар придется не только по панам. Но и по немцам в разных частях Империи. У того же лютеранина Беннигсена имение в Литве. Вряд ли генерал обрадуется, поимев проблемы с привычными доходами.
Зато как возбудятся, запляшут от радости русские помещики! Не потому, что им обломится передел собственности. Просто потому, что у соседа подгорело.
Я эту концепцию обсуждал перед отъездом в Вюртемберг со Сперанским.
— Да как же это⁈ Только-только с поляками совладали, с Костюшко. Вы его отпустили под честное слово. Восстание новое будет! — испугался он.
— Или начнут паны массово в православие переходить. Чтобы богатства свои сохранить. Или освободят крестьян, переведя на аренду, — предположил я. — А восстанут, не велика беда. Мы эту шляхту к пруссакам сплавим, в Варшаву, а имения приберем в казну. В нашей империи невместно, чтобы католики рабами православный люд считали.
— Государь, прошу, не спешите, — взмолился Михаил Михайлович. — Забурлить может и Малороссия. Умань, Волынь…
— Значит, будем есть слона по частям.
— Совсем недавно мы едва справились с голодом на Белой Руси, — упорствовал Сперанский. — Если помещики освободят крестьян без земли или оставят с маленьким клочком, кто их спасет, когда случится недород?
— А кто сказал, что без земли?
— Указ о вольном хлебопашце, принятый в конце прошлого года, допускает любую форму освобождения.
Я почесал парик. Да, тут явное противоречие. Сам себе подрубил крылья.
А так гордился, что создал первую лазейку для появления свободного поселянина. Никто особо не спешил давать крепостным волю, но важен сам, что такой механизм появился.
— Объявим, что те, кто не пожелает идти в батраки, будут переведены в категорию государственных крестьян и переселены на казенные земли на юге. Как думаешь, сработает? — с надеждой спросил своего кабинет-секретаря.
— Это выход, — согласился Сперанский. — Паны могут испугаться, что останутся вообще без «быдла», что пахать будет некому. И будут искать компромисс. Но в любом случае возникнут проблемы судебные…
— Михал Михалыч, проблем у нас — куда ни кинь, всюду клин. А решать надо. Я не верю, что наш западный форпост в том виде, в котором он есть, не выкинет фортель в самый неподходящий момент.
Сперанский тогда не понял, на что я намекал. Никто бы не понял. Сама мысль, что война может приблизиться вплотную к нашим границам, не укладывалась у русских в голове.
«Кого нам бояться, французов? — думали они. — Так они далеко, за Рейном».
Я оглянулся на жену.
Она с сонным видом любовалась огнем в камине.
— Дорогая, как ты смотришь на то, что вместо Варшавы мы заедем в Пулавы?
Мария Федоровна встрепенулась как боевой конь.
— К этой вертихвостке, Маринке?
Она имела в виду Марию Вюртембергскую, урожденную Чарторыйскую, жену своего брата Людвига. После того как он отказался воевать с русскими в 1792 году, последовал развод. Инициатором выступила Маринка. Понятно, что Мария Федоровна ее на дух не переносила.
— Нет, дорогая, не к твоей бывшей невестке, а к молодому князю Адаму.
Жена удивленно на меня вытаращилась.
— Он же при дворе сардинского короля!
— Уже нет. Я назначил ему встречу. Он предложил свой дворец в Пулавах.
— Если ты уже все решил, зачем спрашивать? — надула губы жена.
Но ненадолго. Любопытство победило. В ее голове не укладывалось, что у меня могут быть какие-то дела с человеком, забравшимся в постель к нашей невестке.
— Он будет не один, — загадочно сообщил я.
— А кто еще?
— Увидишь.
В Пулавах, роскошной поместье с великолепным английским парком, помимо представителей клана Чарторыйских собрались главы не менее знатных магнатских семей — Потоцких, Браницких, Ржевусских и еще несколько менее влиятельных.
