Следом за ним появился представитель двора в форме капитана королевской венгерской лейб-гвардии.
— Генерал-фельдмаршал, князь Николаус II Эстерхази! Прибыл по поручению Его Императорского Величества Франца Второго. Венский двор выражает надежду на скорую встречу с русским императором и спрашивает, когда вам будет угодно приступить к переговорам.
Я с интересом рассматривал этого персонажа, сына того самого «Великолепного», прикидывая, подходит он мне или нет.
Губы презрительно сжаты, глаза мечут молнии — этого жеребчика объезжать и объезжать.
«Почему, — думал я, — у всех представителей австрийской аристократии такие удивительно тупые морды? От Габсбургов заразились?»
— Венгерскую корону не хочешь? — спросил его в лоб.
Князь вспыхнул, сжал кулаки. Презрительно цедя слова, выдал в эфир:
— Я потомок Аттилы, но не предатель!
— Насчет родства с Бичом Божьим — это ты загнул. Если глубоко копнуть, то найти можно разве что связь с казанскими татарами. А они мои подданные.
— С татарами? — удивленно захлопал ресницами Эстерхази.
— А что тебя удивляет? Одно из татарских колен называется маджары. Не улавливаешь сходства с вашим самоназванием? Вы же, венгры, в Европу из-за Волги пришли. Так что мы в какой-то мере сродственники.
То ли из-за моего урока дикой этнографии, то ли еще по какой причине Эстерхази сильно смутился и странно на меня посмотрел.
— Ладно, ступай. Позже о короне Венгрии поговорим. Францу передай, что все переговоры будут, когда в Вену пожалует Наполеон.
— Вы пустите в город французов⁈
— Конечно, — удивился я. — Вы ждали иного?
Бони нарисовался через три дня.
И, конечно, не мог обойтись без театральных эффектов. Его войска вошли в Вену под фанфары, с развернутыми знаменами и прошествовали к Шенбруннскому дворцу (цветов им не досталось). За ними следовал пожизненный первый консул в окружении увешанных орденами маршалов.
Именно маршалов, а не генералов. Бони ввел это звание в мае и присвоил его сразу 18 генералам. Первым в списке шел Жан-Батист Бернадот.
Я встретил французов на ступенях дворца. Обнял Бонапарта, как дорогого друга.
— Не пора ли тебе уже императором стать? — шепнул на ухо. — И давай отныне на «ты».
Наполеон зарделся и не нашелся, что ответить. Лишь буркнул:
— Хотел занять Хофбург.
— Эту дыру? — удивился я. — Дело, конечно, твое, но лично я не хочу влачить жалкое существование в окружении теней прошлого. Там же все провоняло габсбургским мертвящим духом.
— Удобно ли нам будет под одной крышей?
— Устраивайся по-хозяйски, — предложил ему и хохотнул: — Я тут проездом, а ты надолго. Если желаешь, могу и съехать.
— В этом нет необходимости.
Мы поделили крылья, и французы зажили своей привычной жизнью. Смотры, парады и… вырубленные драгунами деревья в Пратере.
Добродушные венцы пришли в ужас и по возможности бойкотировали французов. К нашим офицерам они относились куда благосклоннее и совершенно переменили о них первоначальное мнение.
Однако, внешне доброжелательные, они и на русских поглядывали свысока. Венские буржуа и даже простонародье не изменили своим привычкам насмехаться над иностранцами, считая себя пупом земли. Оккупация не мешала вести им веселый образ жизни, разгуливать по воскресеньям и праздничным дням по Егерцайле, и вслух восхищаться своей культурой и своей аристократией.
«Все образуется», — это господствующее благодушие и откровенный снобизм меня откровенно бесили. Вена, такая прекрасная, такая жизнерадостная, пробуждала во мне отторжение.
— А что вы хотите, государь? Наши с этим столкнулись еще на острове Джерси после неудачной голландской экспедиции, — рассказывал мне Ростопчин, срочно прибывший на будущие переговоры. — Англичанки, с коими у многих офицеров завязались романы, честно признались, что ждали прибытия дикарей. О нас распускают совершенно дикие слухи, а вся Вена бегает смотреть, как казаки голышом купают коней в Дунае у Таборского моста.
Придет время, и парижане будут дивиться этим шокирующим зрелищем.
Все к тому шло. Первые ласточки охлаждения прилетели.
Бони выразил недовольство, что я захапал австрийскую артиллерию и снял сливки с Вены.
— Кто первым сел, тот и съел, — развел я руками.
Через де Витта пришла информация, что Талейран крайне негативно относится к идее создания Венгерского королевства. Подталкивает Наполеона не поддаваться мне, поскольку, как он считал, русско-венгерский союз превратит Россию в сильнейшее государство Европы.
А когда услышал, что я опередил Париж и первым занял польское политическое пространство, его ярости не было предела. Его взбесил лозунг «Россия единственная великая держава, которая готова гарантировать существование польской нации как политического субъекта», наши практические предложения и публичная их огласка.
— Полякам достанется лишь люблинское воеводство и Краков, а также примыкающие к нему австрийские земли, включая солевой рудник в Величке. Нужно же их правительству на что-то жить. Галицию они не получат, лишь небольшую часть до Карпат. Древнюю вотчину русских князей оставлю за собой. Чего тут возмущаться? По-моему, овчинка выделки не стоит, — пытался объяснить я свою позицию.
Возмущаться чему — было. Суть заключалась в том, что французы лишь туманно обещали, а я делал.
Но и рогом упираться Талейран не мог. Как после стольких лет польского самопожертвования ради французов, после стольких потерь в Италии и в Доминикане заявить, что Париж не хочет видеть Польшу на политической карте Европы?
— Делай с Австрией все, что хочешь. Забирай Италию, Далмацию, как договаривались. Только не забудь про Каторский залив — он наш, вернее черногорский. Твори, что хочешь на Рейне, в Южной Германии. Слова не скажу, — соблазнял я Наполеона. — Только не забывай об Англии. Она главная цель. Теперь твой тыл обеспечен.
Он отмалчивался.
Первый день прошел впустую.
Второй — также, если не считать совместного похода… на Бетховена.
Я прибыл раньше и в полном офигении наблюдал явление Наполеона народу. Он появился в театре в окружении толпы адъютантов под яростный грохот барабанов!
Лохматый Людвиг был шокирован не меньше и дирижировал с такой страстью, что привел в замешательство своим романтическим порывом ценителей из наших и французских офицеров. Остальные больше пялились на его взъерошенную черную шевелюру с непокорными завитками.
На третий день мы достигли предела. Все понимали, что австрийский император не может бесконечно ждать нашего решения.
— Будь по-твоему, — сдался Наполеон. — Но при одном условии. Твой средиземноморский флот присоединится к объединенной франко-испанской эскадре.
Переиграть Трафальгар?
Это было неожиданное и впечатляющее предложение. Нельсон против Сенявина? Контр-адмирала нужно срочно повышать и отправить на Средиземное море.
Одно меня серьезно беспокоило. Уход нашего флота из Ионического моря может подтолкнуть турок к необдуманным решениям. Мы их держали в друзьях, но пистолет от виска не убирали.
Зато какие перспективы!
— Как только Кастельнуово и Катор станут базой нашего флота, я туда отправлю своего лучшего флотоводца. И по первой твоей просьбе эскадра отправится к Гибралтару.
Бони облегченно выдохнул. Кто знает, быть может, в этот момент в его голове идея высадки на британские острова из призрачной надежды превратилась в осуществимую операцию?
— Франц II остается австрийским королем, — выдвинул Талейран еще одно условие.
— Дело ваше, — пожал я плечами. — Если вы думали, что моя месть бесконечна, то ошиблись. Меня вполне устроит, если Австрия из империи превратится во второстепенную европейскую страну.
— Формально Австрия не империя, а конфедерация разнородных территорий, — поправил меня Талейран. — Франц — император Священной Римской империи.
— Да мне все едино. Главное, чтобы то, что Австрия сохранит, станет полностью нейтральным. Армия разоружается, ее размеры сокращаются до минимума. Национальные формирования возвращаются домой.
