— Замечены очень подозрительные личности, путешествующие по западным провинциям под видом закупщиков сала и щетины, — докладывал мне глава Тайной экспедиции, когда я вернулся в Петербург.
— Чем они подозрительны?
— Устраивают тайники. Один мы вскрыли и обнаружили там порох.
Это было странно. Для кого предназначались взрывчатые вещества? Для повстанцев?
— Готовится восстание среди «литвинов»? — предположил я.
Макаров ответил с сомнением:
— Слишком малые запасы.
— Тогда непонятно. Следи дальше.
Ладно англичане, они имели причины гадить. Но вот французы…
У меня складывалось впечатление, что Талейран задался целью столкнуть Наполеона с нами. Информация от де Витта с каждым месяцем становилась все важнее и важнее.
Ее нарастающе критический характер говорил об одном: польский вопрос стремился превратиться в главный в международной повестке. Не только за столами дипломатов в роскошных гостиных, но и в темных подворотнях, где шуршат крысы и обделываются грязные делишки. Французские шпионы наводнили Краков и Варшаву. Проникли в Литву.
И там полыхнуло. Мы были к этому готовы. Войска как раз возвращались из австрийского похода.
Быстрый бросок из люблинского воеводства, и в Сибири возникла напряженка с пересыльными тюрьмами. Слишком много мелких и средних шляхтичей были захвачены с оружием в руках.
Я бы их и в Калифорнию сбагрил, но побоялся, что споются с католическими миссиями. Губернаторствовал там прощенный генерал Депрерадович на пару с камергером Рязановым — один в Верхней, другой в Нижней Калифорнии. Дела у них шли ни шатко ни валко. Баранов из Русско-Американской компании все время жаловался на перебои с поставками продуктов на Аляску.
А в Белой Руси, на другом конце нашей земли, шел гигантский социальный эксперимент. Непрерывно росло число государственных крестьян. Появились латифундии нового типа.
Сильно выручали бывшие гатчинцы. Над ними много смеялись — и в это время, и в будущем. А ведь из них вышли отличные администраторы среднего звена. Исполнительные, работоспособные, внутренне приверженные к порядку.
Они создавали по моему указанию крупные сельские общины типа артелей на конфискованных землях для производства товарного зерна и картофеля. Заказчиком выступала армия. Нам требовались бесперебойные поставки провианта для магазинов. Его даст урожай 1805 года.
Жесткое решение с Литвой внесло разброд и шатание в ряды руководителей Временного Политического совета. В Краков прибыл наполеоновский генерал Ян Домбровский и тут же начал сплачивать вокруг себя сторонников великопольского восстания.
Ему противостояла группа Чарторыйского, поверившего в мое обещание решить польский вопрос путем дипломатических переговоров и сложных территориальных обменов.
С этим было очень непросто. Нашего влияния в Берлине оказалось недостаточно, чтобы быстро все порешать. Прусский король метался. Его эмиссары не вылезали из Парижа.
Полной неожиданностью для меня оказалось требование провозгласившего себя императором Наполеона, чтобы Пруссия вышла из договора о нейтралитете и стала официальным союзником Франции.
Против кого? Против меня? У нас вообще-то общая граница.
Мы выразили официальный протест и потребовали передать Пруссии австрийскую Силезию без всяких военно-политических условий. От Талейрана — тишина. Зато акции Домбровского в Кракове значительно выросли.
Костюшко держался наособицу и занимался военными вопросами. Тихой сапой — не без моей помощи — формировал и обучал уланские полки.
Существовал риск, что эта конница в конечном итоге достанется Наполеону. Я полагался на рыцарский характер Тадеуша, на то, что, дав слово, он не предаст. Его, судя по всему, устроила моя личная гарантия, что Польша получит конституционную монархию, в которой постепенно отменять крепостное право.
Мы состояли в переписке.
Он честно мне признался, что консультировал Директорию о состоянии русской армии в 1799 году, и сейчас корил себя за это.
Я заинтересовался, попросил прислать копию письма.
Он отправил.
Интересный документ. Прежде всего тем, что можно было сравнить, что было и что стало.
Костюшко писал о стойкости русского солдата, доходящей до фанатизм. Он скорее позволит себя убить, чем отступить, это машина — такое мнение вынес генерал из сражений с нашими войсками.
«Русские офицеры большею частью храбры. Число образованных или которые приобрели хоть немного военных знаний — весьма незначительно. Много трусов, фатов и петиметров на свой лад».
Артиллерии много, но она не знает цельной стрельбы.
Кавалерии тоже много, но выучена посредственным маневрам и легко может быть рассеяна.
Егеря очень хороши. Умеют отлично прятаться, маневрировать с быстротой и легкостью. Но их очень мало.
Особо он выделял корпус казаков — глаза и уши русской армии. Их он рекомендовал уничтожать в первую очередь, предполагая, что от казаков будет много неприятностей.
Я с удовлетворением сложил письмо и мысленно себя похвалил. Мои реформы изменили почти все, в чем польский герой видел нашу слабость. Поднялся и уровень офицеров — конечно, не всех, но значительной части, — и выучка кавалерии. И арта вышла на новый уровень — вовсю использовала прицел полковника Маркевича и была способна выполнять тактические задачи куда более высокого полета. И егерские батальоны воссозданы. Они не просто заменили застрельщиков, но обучены действовать самостоятельно.
Что же касается казаков, то с ними еще интереснее. Я имел обстоятельный разговор с Платовым, и мы совместно разработали концепцию «малой войны». Теперь донцы начнут действовать на коммуникациях противника совместно с легкой кавалерией типа венгерских гусар. И применять «веретено» — метод, сочетающий тактическое отступление по образцу татаро-монголов с артиллерийской засадой. Налететь, увлечь врага за собой и вывести его на наши пушки.
Да, я оставил казачьему корпусу батареи, выделенные для Индийского похода, и еще прибавил. А Платов отработал с ними взаимодействие, чем меня очень порадовал.
А еще я удвоил Западную армию и подготовил войсковую группу для рывка на Кенигсберг. Мне категорически не нравилось направление, которое приобретало франко-прусское сближение. Оно никоим образом не приближало высадку на британские острова.
Складывалось впечатление, что Бони не рвется ломать хребет английскому льву. Мне это стало очевидным к осени 1805 года.
В конце сентября у выхода из Кадиса эскадра Сенявина соединилась с франко-испанским флотом под командованием француза Вильнева. В Гибралтаре их ждал Нельсон с 27 кораблями. Почти двойное численное преимущество союзников вынудило его отступить в океан.
И что же адмирал Вильнев? Он повел корабли осаждать Мальту.
— Как это понимать? — спросил я у Коленкура, посла французской империи в Петербурге, перед спектаклем Императорского театра в Большом (Каменном) театре, последнего в осеннем сезоне. С 15 ноября начнется Филиппов пост, и все увеселения — театры, балы — прервутся до конца декабря.
Маркиз Арман ловко притворялся большим другом России. Он приехал к нам прямиком из Вены, где входил в число восьми адъютантов Бонапарта.
Это был уже второй его визит в Россию.
Первой его дипломатической миссией стала работа над мирным договором, подписанным мною и Бони в Людвигсбурге. Тогда он держался скромно, почти в тени. Уверен, что де Бонней передала ему всю свою агентуру перед отъездом в Париж.
Он знал наши дела.
Он писал в Париж (а мы читали, выкрав шифр), что успехи австрийского похода чрезвычайно восторженно были восприняты русским обществом. Что оно простило Павлу первые четыре года его правления.
Отмечал, что экономический подъем в стране и насыщенная культурная жизнь в больших городах благоприятно сказались на настроениях дворянства, в рядах которого стремительно уменьшалось число оппозиционеров. А самых буйных теперь держит за фалды родня. Конфискация имущества — она кого хочешь превратит в верного царю отечеству слугу.
