Как сговорились банкиры с англичанами, мы так и не узнали. Я не сильно расстроился. Они выполнили за меня работу, о которой уже думал, всерьез прикидывая устранение Бони.

Двум сверхдержавам в принципе сложно ужиться на одном континенте. А когда во главе одной из них стоит такой человек, как мой погибший «братишка» Наполеон — практически нереально.

По этой причине почти за год до польско-прусской кампании в Петербург прибыл инкогнито, некто Смит. Я часто с ним встречался — не со Смитом, конечно, а с генералом Моро.

— Республиканская Франция имела огромный запас сил, а Бони сольет его, как прачка — грязную воду после стирки, — объяснял я свое видение проблемы генералу. — У вас второе по численности население после России, отличная устойчивая экономика, широкие перспективы для мировой колонизации, и все это уйдет в никуда. Исчезнет в опустошительных войнах, в которые Наполеон уже вверг вашу страну. Я не прошу вас поступить на службу России или воевать против соотечественников, когда между нами разразится война. Умоляю об одном: прийти на помощь своей родине, если Наполеона не станет.

— Вы хотите его убить⁈ — испугался генерал.

— Я⁈ Ни к коем разе. Но он солдат, и случайное ядро может поставить точку в его блестящей карьере. Если такое случится, вижу только вас во главе Франции.

— Как, сир? Вы не сторонник королевской власти? А как же Людовик XVIII?

— Король — слишком слабая фигура для столь энергичного народа, как французы. Это немца можно дубасить палкой, и тогда он послушен и дисциплинирован. Французам же нужен лидер, за которым они готовы идти по воле сердца. Как мне кажется, вы можете им стать. А став, не будете воевать до последнего солдата и превратите прекрасную Францию в друга Российской империи.

Моро согласился. Теоретически.

Потом было покушение, торжественные похороны и… выборы нового императора. Маршалы перессорились между собой, и Моро всех устроил как компромиссная фигура.

Он обещал поддержку французским фермерам, защиту их земель, полученных в годы революции, и бонапартизм утвердился как господствующая политическая доктрина. Но в усеченном виде — без внешней экспансии. Зачем фермеру посылать своих сыновей умирать на Балканах или в Китае?

Буржуа, конечно, имели собственное мнение. Но их пока устраивало направление событий, связанное с деятельностью Ост-Индской компании. Мы задумали немного-немало прорыть Суэцкий канал. Его проект и экономические расчеты уже лежали на моем столе.

Мой подслеповатый взгляд задержался на карте, украшавшей одну из стен, и остановился на Константинополе. Вернее, уже на Царьграде.

Я прокрутил в голове события десятилетней давности, которые создали для строительства канала необходимые условия. Разгром османской империи и все, что с ним было связано. Включая рождение балканской империи и египетского протектората. С турками пришлось немало пободаться, прежде чем российский флаг заполоскал над Босфором.

В честь этой победы на Дворцовой площади был воздвигнут Александрийский столп.

Никто не понимал, отчего я так его назвал. Отношения со старшим сыном, крулем польским и Главой прусско-польской конфедерации, были натянутыми, после того как я объявил Николая своим преемником, а Константин стал балканским императором и держал престол в Царьграде. Молодого цесаревича поженил на Фредерике Вюртембергской, ставшей великой княгиней Еленой Павловной. Она, на мой взгляд, имела куда больший потенциал, чем Шарлотта Прусская, и в роли будущей императрицы казалась мне куда перспективнее. У нас с ней чудесные отношения.

В стране шутили, что колонна установлена в честь утопленных в Висле сапог Фридриха, ведь идею такого памятника подал именно он во время своего визита в Петербург полвека назад.

А «Колесницу славы» над аркой Главного штаба, которую я тоже приказал построить, остряки нарекли «украденными конями Наполеона». С намеком на нелегкую судьбу квадриги святого Марка из Венеции.

Там была четверка, а не шестерка лошадей, как у нас, и она пережила две кражи. Сперва ее утащили венецианцы из Константинополя во время Крестового похода. Потом французы в Париж и водрузили на Триумфальную арку. Я добился возвращения ее в Царьград, и она снова украшает ипподром.

Или в этой шутке содержится намек на то, что я присвоил себе славу Наполеона? Кого бы спросить?

— Ваше величество! Генерал-лейтенант Киселев, — отвлек меня дежурный флигель-адъютант.

— Проси.

Бывший адъютант Милорадовича и герой балканской войны последние годы отошел от военной службы, полностью сосредоточившись на внутриполитических делах. Генерал вот уже пять лет как возглавлял Комитет по крестьянским делам.

Старая гвардия в лице Сперанского и Мордвинова постепенно уступала дорогу молодым реформаторам. Державина мы потеряли десять лет назад.

— Какие новости, Павел Дмитриевич? Что у нас с выкупом?

Два года назад подошел срок выплат по закладным дворянских поместий. В стране поднялся вой: продлите! Я отказался. В качестве утешительного приза предложил считать заложенные «крестьянские души» не по 70 рублей, как было указано в договоре, а по сто — по рыночной цене.

Эта операция должна была в итоге снизить долю частновладельческих крестьян до 10–12 процентов всего сельского населения. Этот минимум принадлежал богатым аристократическим фамилиями и помещикам, умевшим вести свои дела с размахом. У них и свои мануфактуры имелись, и налаженные каналы сбыта сельхозпродукции. Своих мужиков они так просто не отдадут. Еще были оголтелые ревнители старых устоев, которым хоть кол на голове теши, а они ни пяди не уступят.

Об этом и рассказывал мне Киселев.

— Только время и влияние общественного мнения плюс ежегодные меры, направленные на борьбу с помещичьим произволом, — вот и все наши рычаги воздействия, — признался генерал. — Мы уже запретили любые виды торгов и телесных наказаний, вмешательство в личную жизнь вроде насильственной женитьбы и прочие виды произвола. Строго следим за трехдневной барщиной и даже разрешили крестьянам жаловаться на своих владельцев в специально созданные при окружных судах комиссии по разрешению споров сельских общин. Полагаю нелишним отменить право помещиков ссылать своих мужиков в Сибирь.

— А вот это делать не нужно, — встрепенулся я. — Сослали — значит, подарили нам государственного крестьянина да еще там, где по-прежнему испытываем недостаток населения. Как мы будем его использовать, бывшего владельца уже не касается.

— Как же нам еще подтолкнуть особо упертых?

Мы оба погрузились в раздумья.

— Хоть новый заговор против меня кто придумал! — в сердцах воскликнул я. — Давненько конфискаций не проводили.

Киселев, тщедушный и болезненный, тоненько захихикал:

— Посмотрел бы я на тех, кто на подобное решится! А что если прописать в контрактах на железнодорожное строительство, что доступ к конкурсам получат только те, кто прогресс поддерживает не на словах, а на деле. Если есть у тебя рабы, то не допустим к государственным подрядам.

Железнодорожная программа считалась в империи самым приоритетным направлением. Причастным гарантированно светили карьерные перспективы и множество благ. Возглавлял ее граф Воронцов — да столь успешно и неподкупно, что уже заявивший о себе поэт-вольнодумец Пушкин окрестил его «полу-милорд, полу-купец». Дело чуть не дошло до дуэли.

— В этом что-то есть, — кивнул я. — Только они будут действовать через подставных лиц. Наша аристократия проявляет не меньше, чем на поле брани, отваги, напористости и изобретательности, когда речь идет о ее кармане.

— Правда всплывет. Вот тогда и конфискации вспомним, — азартно потер руки Киселев.

Я хмыкнул. На словах легко, а как до дела дойдет, обязательно вылезет какая-нибудь кракозябра. Зла на них нет, на опору самодержавия!

— Неужели не доведется закончить свое царствование, видя империю нашу полностью свободной! — вырвалось у меня.

— Деяния Вашего Императорского Величества золотыми буквами вписаны в историю Отечества Российского, — тут же откликнулся Киселев. — И наследника вы воспитали достойнейшего. Великий князь Николай Павлович полностью поддерживает ваш курс на перестройку страны и ее освобождение от постыдных оков феодализма! Он продолжит ваше дело, не сомневайтесь.