— Недокат, — сказал Сычёв и записал. — И течь. Товарищ техник-лейтенант, два орудия к бою не годны.

— Годны, — сказал Зотов. — Стреляют же.

— Стреляют, — согласился Сычёв. — Один раз. А на десятом выстреле у него ствол не дойдёт и затвор не откроется, и расчёт будет стоять у пушки, как у забора.

— Дольёте масла и поддавите. Это регулировка, а не брак.

— Дольём, — сказал старшина. — Только у меня сальник дырявый, а не масло кончилось. Я в него хоть ведро залей, оно через сутки на снегу будет.

Зотов посмотрел в свою папку. В папке было написано: двадцать единиц, сдано, принято.

— Товарищ майор, — сказал он, обращаясь уже через голову старшины. — Ну войдите в положение. У меня наряд на двадцать. Я сдал двадцать. Обменного фонда у базы нет, на складе пусто, следующая партия в апреле и вся расписана. Если вы мне сейчас не подпишете, я не закрою наряд, и мне за это будет, а вы всё равно останетесь с этими же пушками.

Довод был честный, и Ковалёв это оценил.

— Подпишем, — сказал он.

Сычёв повернул к нему голову.

— Подпишем двадцать, — сказал Ковалёв. — Потому что на балансе полка их двадцать, и никакой подписью этого не изменишь. Но в акте будет написано, что девятое и пятнадцатое приняты с дефектами, с перечислением, и что база обязуется их устранить своими средствами. Составляйте, старшина. И, товарищ техник-лейтенант, вы этот акт подпишете первым.

Зотов подумал ровно то, что на его месте подумал бы любой: что наряд закроется, что бумага уйдёт на базу и утонет там, как тонет всякая бумага.

— Подпишу, — сказал он.

Дальше был Сычёв, и Ковалёв ушёл в штаб, потому что смотреть на это было неловко, как неловко смотреть, когда взрослый человек отбирает у ребёнка мяч.

Старшина торговался четыре часа.

Он начал с того, что пожалел Зотова. Он сказал, что понимает: у человека наряд, у человека Ртищево, у человека, надо полагать, начальство не лучше прочих. Он сказал, что сам двадцать лет на хозяйстве и знает, каково это, когда сверху пишут, а снизу нету. Он налил Зотову чаю.

Потом он между делом сообщил, что акт, конечно, уйдёт на базу, а копия — начальнику артиллерии округа, потому что таков порядок и он, Сычёв, тут ни при чём.

Потом он предложил решить дело по-хозяйски.

К вечеру полк получил: два накатника в сборе, снятых с базовского фонда под будущее списание; ящик сальников, манжет и прокладок; две бочки веретённого масла вместо положенной одной; комплект ЗИПа сверх штата; паяльную лампу; двух рабочих с базы на трое суток, которые эти накатники и поставили; и — Ковалёв узнал об этом только через день — четыре пары валенок.

— Валенки-то тебе зачем? — спросил он вечером. — Март месяц, старшина.

Сычёв посмотрел на него, и в лице его отразилось что-то, чего Ковалёв там раньше не видел: старшину поймали на его же присказке, и ему это было приятно.

— Март, — согласился он. — А потом апрель, май и июнь. — Он помолчал. — А в августе сорок первого, товарищ майор, я взял четыре пары, и мне интендант сказал в точности вашими словами. Они у меня у Вопца в повозке остались.

— Помню.

— Вот я их и добираю, — сказал Сычёв. — По одной паре в год.

Люди пришли на следующий день, и это было пополнение, какого Ковалёв ещё не принимал.

Двести восемьдесят человек из запасного полка, маршевыми ротами. Он построил их на плацу и пошёл вдоль строя со своим обычным вопросом.

Ответы были разные. Тридцать с чем-то человек — из госпиталей, после ранений, из них девятнадцать артиллеристов, и это было чистое золото. Полсотни — призыв сорок третьего, девятнадцатилетние, обученные в запасном полку по три месяца, то есть почти обученные. Остальные — сорока с лишним лет, из тыловых районов, из тех, кого до сорок третьего не брали: колхозники, кузнец, счетовод — Ковалёв на слове «счетовод» на секунду остановился, — пимокат, двое пильщиков.

Артиллеристов среди этих сорокалетних не было ни одного.

— Ну как? — спросил он Бурмистрова, когда обошёл строй.

— Лучше, чем у меня было на Дону, — сказал начальник штаба. — У меня там половина видела орудие на картинке.

— За сколько выучим?

Бурмистров посмотрел на строй своими спокойными глазами.

— Стрелять — за месяц. Воевать — не выучим. Воевать они выучатся сами, в первый день, кто доживёт до второго.

Он сказал это ровно, без всякого нажима, и Ковалёв в очередной раз подумал, что разговаривать с этим человеком легко и неуютно.

С пополнением приехали четверо офицеров, и один из них не был похож ни на кого.

Лейтенант Ключарёв Игорь, девятнадцати лет, представился по всей форме, и на слове «прибыл» у него дрогнул голос — не от робости, а оттого, что он был простужен и говорил через нос. Он был маленький, узкоплечий, в шинели не по росту, в очках, и шею имел такую тонкую, что воротник стоял вокруг неё отдельно.

Ковалёв посмотрел на этого мальчика и увидел Илюшина. Тот тоже был тощий, с длинной шеей, и у него тоже всё время что-то делали руки.

— Откуда?

— Из Ленинграда, товарищ майор. Эвакуирован в апреле сорок второго, по льду. Потом Томск, потом училище.

— Отец, мать?

— Мать в Томске, — сказал Ключарёв. — Отец в январе сорок второго.

Он сказал это так, как в сорок третьем году говорили все ленинградцы: без подробностей и без интонации, потому что подробности были у всех одни и те же.

— Комбат-три, — сказал Ковалёв. — Четыре орудия. Принимайте.

— Есть.

И тут этот мальчик задал первый свой вопрос, и вопрос был такой, что Ковалёв запомнил его надолго.

— Товарищ майор, разрешите узнать. У нас в училище говорили, что бронебойный лучше всего работает по нормали, и чем ближе к нормали, тем лучше. А в нашем полку как считают — до какого угла встречи имеет смысл стрелять?

Не «сколько до цели». Не «а страшно ли». Угол встречи.

— В нашем полку считают, — сказал Ковалёв, — что стрелять надо в борт, а не в лоб, и что бортом к вам танк стоит ровно столько секунд, сколько вы ему позволите. Всё остальное — арифметика. Арифметику я вам дам.

Ключарёв просиял и полез в планшет за карандашом.

Санинструктора прислали через день, и он оказался сержантом Мангасаровой.

Ковалёв увидел её на крыльце санчасти — маленькую, ростом чуть выше карабина, в шинели, подпоясанной так аккуратно, как подпоясываются только женщины, — и вспомнил зенитную батарею Мещерякова под Сталинградом, и на секунду ему стало нехорошо.

— Сержант Мангасарова. Санинструктор. Прибыла для дальнейшего прохождения службы.

— Откуда прибыли, товарищ сержант?

— Из-под Ростова, товарищ майор. Медсанбат. Потом Сталинград, левый берег, эвакогоспиталь.

— Сколько лет?

— Девятнадцать.

За её спиной, во дворе санчасти, двое бойцов из нового пополнения выгружали ящики с имуществом и в эту минуту уронили один — с грохотом и звоном.

Мангасарова обернулась.

То, что она сказала этим двоим, заняло секунд восемь и было построено грамотно: сначала о них самих, потом об их руках, потом о том, что в ящике лежало и во что оно теперь превратилось, и в конце — короткий вывод общего характера. Ковалёв слушал с профессиональным интересом. Так ругались ездовые в обозе пятьсот двенадцатого стрелкового, и он не слышал ничего похожего с сорок первого года.

Бойцы стояли красные.

Мангасарова повернулась обратно и посмотрела на командира полка снизу вверх, совершенно спокойно.

— Там шины, товарищ майор. Проволочные. Их и так на весь полк восемнадцать штук.

— Понял, — сказал Ковалёв. — Продолжайте.

Приказ номер ноль пятьсот двадцать восемь Бурмистров принёс на четвёртый день, вместе с ведомостями и бланками.

Ковалёв читал его стоя, у окна, и читал медленно.

Он знал этот приказ по прошлой жизни — как знают документ, который цитируют в книгах абзацами, — и всё равно читать его глазами, на серой бумаге, держа в руках, оказалось совсем другим делом. В книгах это был текст. Здесь это была бумага, которая говорила про его полк следующее.