— Завтра будет главное, — сказал майор. — Не сегодня. Сегодня он щупал.

— Почему завтра?

— Потому что он вчера на Ольховатку не прошёл, — сказал майор. — Не прошёл, товарищ майор, совсем. Значит, он развернётся сюда, потому что больше некуда: тут железная дорога и тут проходит. Он придёт утром и придёт всем.

Ковалёв смотрел на карту под коптилкой и думал о том, что этот человек с севшим голосом за трое суток без сна дошёл своим умом ровно до того, что Ковалёв носил в голове двадцать три месяца, — и дошёл сегодня, вовремя, и сейчас будет действовать по этому знанию, и никто у него не спросит, откуда сведения.

— Где мне становиться?

Майор показал.

— Вот. От насыпи влево, шестьсот метров, до огородов. Дальше слева — бригада, они уже встали. Танкоопасное — вдоль насыпи и по лощине от совхоза. Пехота у вас впереди, метров триста, в траншее, командир батальона — капитан Дзюба, я вам дам провожатого.

— Что на позициях?

Майор помолчал.

— На позициях, — сказал он, — стоял до вас полк. Он вчера кончился. Окопы отрыты, окопы хорошие. Убрать оттуда не всё успели.

Полк вышел на позиции в три ноль пять.

До света оставалось меньше часа с четвертью.

Ковалёв в жизни не делал ничего похожего.

Он двадцать месяцев учил людей разворачиваться за шестьдесят секунд, и здесь эти шестьдесят секунд не стоили ничего, потому что дело было не в том, чтобы быстро поставить орудие, а в том, чтобы решить, куда его ставить, на местности, которой он не видел.

Он не видел ничего.

Он видел чёрную насыпь справа. Он видел зарево впереди и правее, и на его фоне — зубцы развалин. Он видел под ногами землю на два шага. Всё остальное — лощину, огороды, совхоз, высоту с отметкой, — он знал только по карте и по словам двух человек, из которых один охрип, а второй торопился обратно.

И он сделал то, что мог сделать.

Он поставил батареи по насыпи.

Насыпь была единственной вещью, в которой ночью нельзя ошибиться: она прямая, она высокая, её видно на фоне неба, и танк через неё не идёт. Значит, от неё можно мерить. Значит, вдоль неё будет проход, и в проходе будут идти.

Первую батарею Тюрина он поставил в тридцати метрах от насыпи, фронтом вдоль неё. Вторую Рябинина — уступом влево, с расчётом бить во фланг тому, кто пойдёт на первую. Третью Ключарёва — за огородами, дальше всех, с сектором на лощину. Четвёртую Малахова — в глубине, как второй эшелон, на закрытой позиции, с задачей выкатываться на прямую по его команде.

Пятую он ставил сам и ставил её полтора часа — ровно столько, сколько у него было.

Окопы, доставшиеся от вчерашнего полка, оказались отрыты грамотно и не туда.

Они смотрели на северо-запад, на высоты, — туда, откуда вчера шли. Сегодня, по всему, должны были пойти севернее и вдоль насыпи, и переделывать сектора надо было целиком: срывать одну щёку, наращивать другую.

Из шести окопов, в которые встали батареи Тюрина и Рябинина, переделывать пришлось четыре.

В двух окопах лежали убитые.

Их вынесли и положили в стороне, и Ерёменко записал то, что удалось прочесть в медальонах, а прочесть удалось не всё. В третьем окопе стояла разбитая ЗиС-три с оторванным стволом и с погнутой станиной, и её оттаскивали в сторону вчетвером, под матерные команды Сычёва, потому что место было нужно.

Один боец из расчёта Тюрина — молодой, из мартовского пополнения, по фамилии Прокудин — сел на бруствер и сидел.

Ковалёв подошёл.

— Встать.

Прокудин встал.

— Замок протереть. Ящики в ровик. Бегом.

Тот побежал. Ковалёв посмотрел ему вслед и сказал Тюрину негромко:

— Следи за ним до света. Без разговоров, просто дай работу и не оставляй одного.

— Понял, — сказал Тюрин.

Карточек огня не было.

Это Ковалёва мучило больше всего. Двадцать суток он проверял двадцать карточек по полтора часа каждую, промеряя шагами и дальномером, и семь забраковал, и всё это осталось там, в двадцати шести километрах, вместе с окопами.

Здесь была ночь, чужое поле и полтора часа.

— Слушать, — сказал он комбатам. — Ориентиры берём по тому, что видно на зареве. Промер — шагами. Каждое орудие: наводчик с одним номером выходит вперёд и промеряет шагами до двух предметов в своём секторе. Не до трёх, до двух. Кто дойдёт дальше четырёхсот шагов — возвращается, дальше не надо.

— Товарищ майор, — сказал Ключарёв, — там впереди пехота. Нас примут за немцев.

— Поэтому промер начинаете после того, как я вернусь от Дзюбы. Двадцать минут.

К капитану Дзюбе он пошёл сам.

Дзюба сидел в траншее, в трёхстах метрах впереди, и спал сидя, и его разбудили. Батальон у него был неполный; сколько именно, он не сказал, а сказал: «сколько есть». Он выслушал Ковалёва, и первое, что спросил, было то же самое, что спрашивали все:

— Сколько стволов?

— Двадцать.

Дзюба посмотрел на него снизу, из темноты.

— Двадцать, — сказал он. — Ну, значит, поживём.

Он дал двух связных и предупредил своих, и промер пошёл.

Это было странное зрелище, и Ковалёв его запомнил.

По чёрному полю, в темноте, в трёхстах метрах от немцев, сорок человек ходили парами взад-вперёд, считая шаги вслух вполголоса, и возвращались, и докладывали цифры, и цифры записывались карандашом на клочках бумаги, потому что бланков карточек не было: бланки остались в обозе, а обоз ещё не подошёл.

— Двести двадцать шагов до куста. — Триста десять до вагона. Товарищ лейтенант, он горелый, его видно. — Сто восемьдесят до канавы, дальше не ходил, там ихние ракеты.

Ковалёв обошёл все двадцать орудий за час.

Он больше не садился на место наводчика и не спрашивал по полтора часа. Он спрашивал одно: где у тебя правая граница, где левая, и что ты видишь на зареве.

И на восемнадцатом орудии, у третьей батареи, он увидел Ключарёва.

Тот сидел в ровике, накрывшись плащ-палаткой с головой, и под палаткой светил фонарик.

Ковалёв приподнял край.

Ключарёв держал на коленях серую книжку в бумажной обложке, раскрытую примерно на середине, и водил по строчкам пальцем.

— Товарищ майор… — Он начал вылезать.

— Сидите. — Ковалёв присел на корточки. — Что смотрим?

— Указания, товарищ майор. Я хотел проверить себя по расположению батареи. Тут про уступ хорошо сказано.

— А то, что я вчера диктовал, записали?

— Так точно. — Ключарёв показал: в книжку, между страниц, был вложен сложенный вчетверо листок.

Ковалёв смотрел на этот листок.

Двенадцать серых печатных страниц, тираж утверждён, разослано по трём фронтам. И листок в клеточку, вложенный между страницами, написанный вчера ночью под коптилкой, с тремя пунктами, которых нет ни в одном приказе, подписанный никем.

— Ключарёв.

— Я.

— Если книжка и листок скажут разное — что будете делать?

Ключарёв подумал. Он всегда думал перед тем, как ответить, и это было в нём лучшее.

— Доложу вам, товарищ майор.

— А если доложить будет некогда?

Ключарёв помолчал дольше.

— Тогда по книжке, — сказал он. — Она проверенная.

Ковалёв встал.

— Погасите фонарь, — сказал он. — Видно.

В четыре начало сереть, и местность стала проявляться, и Ковалёв впервые увидел то, на чём стоял.

Он увидел, что три часа работал вслепую и в двух местах ошибся.

Второе орудие Рябинина стояло так, что в двухстах метрах перед ним оказалась совершенно невидимая ночью складка, в которой танк мог пройти, не показавшись. Орудие переставили за одиннадцать минут — тут-то шестьдесят секунд и пригодились, хоть и в другом виде.

А у третьей батареи слева, за огородами, обнаружилась кирпичная стена, которой на карте не было и которую ночью никто не разглядел. Она закрывала Ключарёву треть сектора.

Ломать её было нечем и некогда.

Он посмотрел на эту стену и оставил как есть, и сказал Ключарёву иметь её в виду, и сделал пометку в тетради.

В остальном полк стоял.

Двадцать орудий стояли в окопах — в чужих, переделанных за ночь, и в своих, отрытых за два часа. Ровики были отрыты. Боеприпас был в ровиках. Щели для расчётов были отрыты в двадцати метрах, как положено, потому что Сычёв гнал на это дело хозвзвод и ругался так, что его слышала пехота Дзюбы.