Тягачей на это не было. Перекатывали на руках, по десять — двенадцать человек на орудие, на сорок-шестьдесят метров, между заранее намеченными местами, и намечал их лично Ковалёв в ночь на девятое, с фонарём, в четыре часа, обойдя все одиннадцать орудий.

Он назвал это «гнёздами». В каждом гнезде — три места, все три отрыты по колено.

По колено было всё, на что хватило людей.

Это спасло, по его подсчёту, три орудия и человек сорок, и это же убило Рябинина.

Рябинин перекатывал второе орудие из первого места во второе, вместе с расчётом, и его накрыло на переходе — не самоходкой, а обыкновенной миной, одной из серии, положенной наугад по площади.

Из двенадцати человек, толкавших орудие, уцелело семеро. Рябинин умер через сорок минут на пункте у Мангасаровой, в сознании, и Мангасарова, девятнадцати лет, ростом с карабин, вышла потом за угол и стояла там, и никто её не трогал, а через четыре минуты она вернулась и работала до темноты.

Малахова эвакуировали в семнадцать.

Он не хотел и не шёл, и командовал сидя, как командовал вторые сутки, и Ковалёв в конце концов приехал сам и посмотрел на его ногу, и сказал:

— Малахов, у вас батареи нет. Вы командуете двумя орудиями, которых тоже нет. Поезжайте.

— Товарищ майор, — сказал землемер. — Я вам кальку оставлю. Я тут за три дня всё промерил. Тут теперь у меня каждый бугор с отметкой.

Он действительно оставил кальку, и Ковалёв ею пользовался потом до конца месяца.

К девятнадцати часам всё кончилось, и Бурмистров сел считать.

— Орудий налицо семь, — сказал он. — Из них трёхдюймовых три, пятьдесят седьмых четыре.

Ковалёв повторил про себя: семь.

Двадцать было шестого числа вечером. Семнадцать — седьмого. Одиннадцать — восьмого. Семь — девятого.

— Людей?

— Налицо сто десять. Убито за сутки двадцать шесть, ранено тридцать три, эвакуировано девятнадцать.

— Комбаты?

— Тюрин и Шестаков.

Бурмистров сказал это ровно и после паузы добавил:

— Товарищ майор, по документам у нас пять батарей.

Ковалёв посмотрел на него.

— По документам, — сказал он, — у нас в марте было двадцать орудий и ни одного на месте. Я к этому привык с обоих концов.

Он взял карандаш и расписал на листке то, что осталось.

Сводная батарея — три ЗиС-3, командир старший лейтенант Тюрин. Пятая батарея — четыре ЗиС-2, командир лейтенант Шестаков. Вторая, третья и четвёртая батареи — существуют. Печать есть, номера есть, командиров нет, орудий нет.

Он посмотрел на этот листок и вспомнил татищевский барак, снег на подоконнике, печать в сейфе и знамя в чехле.

Тогда полк был бумагой, в которую надо было налить людей и железо.

Теперь он был той же бумагой, из которой людей и железо вылили за трое суток.

Пополнение пришло в ноль сорок, в ночь на десятое.

Шесть машин, шестьдесят два человека, младший лейтенант при списке.

Младший лейтенант был чистый, в необмятой гимнастёрке, и очень старался, и доложил по форме, и Ковалёв, слушая его, смотрел не на него, а на людей, которые слезали с машин.

Они слезали медленно, потому что ехали шесть часов, и становились в две шеренги не там, где надо, и Ковалёв по тому, как они становились, сразу понял состав.

Человек двадцать — из выздоравливающих, из батальона при госпитале; эти стояли правильно и молчали. Человек пятнадцать — из тылов стрелковой дивизии: повозочные, хлебопёки, писаря. Эти стояли неправильно и смотрели по сторонам. Остальные — молодые, призыва этого года, из запасного полка, четыре недели подготовки, из них две на хозработах.

Артиллеристов среди всех шестидесяти двух было девять.

Девять.

— Товарищ майор, — сказал младший лейтенант, — прибыло шестьдесят два человека для пополнения потерь. Разрешите передать список?

— Сколько вам времени дали на нас?

— Мне приказано сдать людей и вернуться.

— Идите, — сказал Ковалёв.

Он посмотрел на часы. Ноль сорок восемь.

Светать начнёт в три сорок. Немец, по всему, пойдёт в шесть.

Пять часов, из которых людям надо дать поспать хотя бы два, иначе они будут не солдаты, а мебель.

Значит — час.

Час на то, чтобы из хлебопёка сделать номер расчёта.

— Сычёв.

— Я.

— Накормить. Двадцать минут. Ромбы.

— Ромбы есть, — сказал старшина. — Шестьдесят четыре штуки, я держал.

Сычёв выдавал нарукавные знаки из фанерного ящика, по одному, и требовал, чтобы каждый расписался в ведомости, и в ведомости было написано: «Знак нарукавный установленного образца — 1 шт.», потому что ромб был имущество и подлежал учёту.

Один из пополнения, немолодой, с хлебопекарскими руками, взял ромб, повертел его и спросил:

— Товарищ старшина, а правда, что с таким в плен не берут?

Вокруг стало тихо.

Сычёв не поднял головы от ведомости.

— Правда, — сказал он. — Расписывайся вот тут.

Ковалёв стоял в трёх шагах и слышал.

Он знал, что это неправда — вернее, что это правда не как правило, а как случай, и что за два года он слышал и то, и другое, и что проверить нельзя. И он знал, зачем Сычёв так ответил, и не поправил.

Обучение он провёл сам.

Он поставил сорок человек — тех, кому предстояло идти в расчёты, — вокруг орудия Тюрина, в темноте, при двух фонарях, прикрытых с трёх сторон.

И у него был час.

Двадцать месяцев он строил систему обучения расчёта. Норматив развёртывания. Шестьдесят секунд. Взаимозаменяемость номеров. Стрельба по движущейся. Работа при выбывшем наводчике. Карточки огня.

Всё это требовало недель, и недель у него не было.

Поэтому первое, что он сделал, — решил, чего не будет.

Не будет наводки. Наводчика за час не сделать; наводчиков он возьмёт из тех девяти, что артиллеристы, и из подносчиков, которые смотрели три дня. Не будет теории. Ни бронепробиваемости, ни таблиц, ни типов снарядов. Не будет строевого.

Останется четыре вещи.

— Слушать, — сказал он. — Я командир полка. У меня для вас час. Я научу вас четырём вещам. Четыре вещи вы будете знать так, чтобы делать их ночью, с закрытыми глазами, оглохшим и мокрым. Больше я не успею, а больше вам сегодня и не понадобится.

Он показал первое.

— Это снаряд. Он тяжёлый, он двенадцать килограмм, и его надо подать вот так, двумя руками, а не одной. Вот ящик. Вот ровик. Между ровиком и орудием вы будете ходить весь день. Ваша работа — чтобы у заряжающего всегда был следующий. Если у него нет следующего — орудие не стреляет, и тогда неважно, кто у него наводчик.

Он заставил каждого поднять и подать. Каждого из сорока. Это заняло девятнадцать минут.

Второе он показал сам, на станине.

— Это откат. Ствол уходит назад вот сюда. Вот эта черта на земле — сюда он приходит. За эту черту не заступать ни при каких обстоятельствах. Не наклоняться, не поднимать, не подбирать, не подлезать. Человек заступает сюда один раз в жизни.

Он помолчал секунду.

— В марте этого года у меня на занятиях так погиб боец. Не в бою. На учении, при своих, днём, при мне. Его звали Ерофеев. Я вам говорю про него не для страху, а потому, что я тогда объяснял это неделю и всё равно не уберёг. А у вас есть минута.

Сорок человек стояли молча.

— Повторите вслух, — сказал Ковалёв. — Все. Куда не заступать.

Они повторили. Он заставил повторить второй раз.

Третье было про землю.

— Щель вот здесь, в двадцати шагах. Когда придёт налёт, вы уходите в щель по команде и только по команде. Расчёт при орудии остаётся. Подносчики уходят. Не разбегаться, не ложиться в чистом поле, не бежать назад. Двадцать шагов и вниз.

Четвёртое он оставил на конец и думал перед этим полминуты, потому что четвёртое можно было и не говорить.

— И последнее. Как выносить.

Он показал, как берут раненого вдвоём, как складывают шинель, как тащат волоком, если носилок нет, за скатку под мышками.

— Это вы будете делать сегодня, — сказал он. — Может быть, не один раз. Тот, кто это умеет, спасает больше, чем тот, кто умеет наводить.