А Ленни… да, Ленни всегда был скептиком. «Пока не увижу работающий прототип, не поверю». Он мог часами доказывать, почему та или иная идея «теоретически невозможна». И даже когда прототип работал, он всё равно искал подвох в старых терминах. Дэн вспомнил, как Ленни однажды отказался работать над одним экспериментальным модулем, только потому что, видите ли, «это нарушает все принципы эффективного кэширования». Тогда его поддержали. А здесь, видимо, такое мышление считалось недостатком.

«Они отбирают не просто умных, — думал Дэн, глядя в тёмное окно, за которым проносились освещённые фонарями деревья. — Они отбирают тех, кто готов перешагнуть через всё, что раньше считал невозможным». Эта мысль неожиданно его согрела.

Когда он открыл дверь квартиры, его встретил тёплый свет и густой, домашний запах gambo. Джессика уже была дома. На столе стояли свежие цветы — яркие, почти неуместные в сибирском феврале. Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Услышав его, повернулась и улыбнулась. Улыбка у Джессики получилась мягкой и искренней.

— Привет, дорогой, — сказала она, вытирая руки о полотенце. Голос был тёплым, она вновь начала привычно тянуть слова. — Я решила сегодня сделать домашнее, луизианское. Надеюсь, не переборщила с кайенским перцем, а то ты потом будешь жаловаться, что у тебя огонь во рту.

Дэн закрыл дверь и улыбнулся в ответ. Джессика отложила полотенце, быстро подошла к нему, и сама обняла его за шею, приподнявшись на носочки. От неё уютно пахло специями, ванилью и её любимыми духами.

— Пахнет потрясающе, — сказал он, обнимая её в ответ.

Она тихо и тепло рассмеялась, прижимаясь щекой к его груди.

— Значит, всё сделала правильно. Я старалась. Садись, скоро будет готово. Как прошёл первый день, Данни?

Дэн снял куртку, повесил её на стул и подошёл к Джессике сзади. Он обнял её за талию, прижался щекой к её виску и тихо вдохнул знакомый запах её волос.

— Знаешь, здесь действительно всё по-другому, — сказал он с лёгкой улыбкой в голосе. — Никто не стоит над душой, не требует отчёты каждые два часа и не дышит в затылок. Свобода в работе такая, какой я, честно говоря, даже не ожидал.

Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на неё, и продолжил уже с заметным возбуждением:

— Но требования… малыш, ты бы слышала. Сначала я даже не поверил. Сара говорит, что мы должны вырастить настоящий интеллект.

Джессика кивнула, помешивая что-то в кастрюле.

— И что это значит? Ты же вроде бы и так писал код для этих, интеллектуальных ускорителей, или как его там…

Дэн усмехнулся, всё ещё обнимая её сзади, и мягко повернул к себе, чтобы видеть её лицо. Он знал, что Джессика умная, но в технике разбиралась примерно, как кошка в устройстве стиральной машины — что-то там крутится, а что именно, не её забота. Поэтому он решил объяснить максимально просто, без профессиональных терминов, будто ведя лекцию в старшей школе.

— Ладно, давай я тебе объясню по-человечески, без зауми.

Он на секунду задумался, подбирая слова.

— То, над чем я раньше работал в NVIDIA — это так называемые большие языковые модели. LLM. Их сейчас все называют «искусственным интеллектом», хотя на самом деле это пока просто очень умный попугай. Он прочитал миллиарды текстов — книги, статьи, сайты, чаты, переписку. И научился идеально угадывать, какое слово должно идти следующим, но он не понимает смысла. Не думает. Не имеет собственного мнения. Просто очень-очень хорошо угадывает, что от него хотят.

Дэн взял ложку из её рук, попробовал булькающий гамбо и кивнул одобрительно, продолжая:

— Например, ты пишешь ему: «Расскажи мне сказку про дракона». Он мгновенно выдаёт красивый связный текст, потому что видел миллионы похожих сказок. Или ты спрашиваешь: «Как приготовить гамбо?» Но если ты попросишь его придумать новый рецепт, которого раньше не существовало, он начнёт придумывать, иногда красиво, иногда несвязную чушь, но всегда — бессмысленно. Потому что у него нет самого главного, способности мыслить, осознавать себя, чего-то неуловимого. Того, что делает нас людьми.

Он поставил ложку обратно и облокотился о стол, глядя Джессике прямо в глаза.

— А Сара, она утверждает, что существуют математические методы, которые способны симулировать и обрабатывать настоящее мышление. Не знаю, насколько это правда, но, судя по тому, над чем я сейчас работаю, это предположение… имеет право на существование. Дальше, к сожалению, начинается подписка о неразглашении, я и так рассказал чуть больше, чем имел право, малыш.

Дэн тихо рассмеялся, заметив, как Джессика чуть прищурилась, пытаясь представить.

— Этот новый интеллект, он сможет ставить себе цели, придумывать эксперименты, решать задачи, о которых мы даже не догадываемся. И наша задача сейчас — не просто улучшать «попугая», а вырастить этого настоящего «ребёнка», который потом сможет расти сам.

Он помолчал секунду и добавил уже мягче, с лёгкой улыбкой:

— Поэтому я и назвал требования запредельными. Потому что мы не просто пишем код. Мы пытаемся создать то, что раньше было только в фантастических фильмах. И я… честно, немного боюсь, но и чертовски хочу это увидеть.

Джессика смотрела на него, помешивая гамбо, и в её глазах уже не было той лёгкой напряжённости — теперь там было искреннее любопытство.

— То есть… ты теперь не просто программист, а типа… отец искусственного мозга?

Дэн хмыкнул:

— Нууу… не совсем. Настоящей мамой ему будет Патель, ядро псевдоличности – её разработка, а я… ну я что-то вроде научу его ходить, и ездить на велосипеде. Да, ты в чём-то права, не как папа, но как отчим, что ли.

Он снова обнял её, на этот раз крепче.

— Но хватит о работе. Давай ужинать, пока твой гамбо не остыл. Пахнет так, что любой ИИ бы позавидовал.

Интерлюдия VI. Вот оно как.

До Контакта 749 дней.

Только когда все уже начали подниматься, Президент тихо, почти буднично произнёс:

— Завтра будем думать, товарищи. А сейчас всем отдыхать. Силы нам ещё понадобятся. Анатолий Дмитриевич, Виктор Сергеевич, Владислав Дмитриевич, задержитесь. Остальные могут быть свободны.

Когда все лишние вышли и дверь закрылась, Президент повернулся к троим оставшимся:

— Пойдёмте ко мне. Здесь слишком много ушей.

Они молча прошли через короткий коридор в небольшую личную комнату Президента — скромную, почти аскетичную, с тяжёлыми шторами и одним большим столом. Здесь не было ни камер, ни охраны.

Президент не стал садиться. Он остался стоять у окна, глядя в ночной сад. Руки были заложены за спину. Остальные трое расположились кто где: Волков у стола, Цветков в кресле, Кравцов остался у двери, словно на всякий случай. Президент долго молчал. Потом медленно повернулся и посмотрел на троих самых близких людей тяжёлым, усталым взглядом.

— Ну что, товарищи… Теперь можно говорить без обиняков.

Он сделал паузу, будто собирался с силами, и продолжил жёстче:

— Я не верю ни единому их слову про «гуманитарную миссию» и «деятельный гуманизм». Несколько тысяч детей в год, преимущественно из отсталых регионов - вот что им на самом деле нужно, надеюсь, это все поняли? Это очень странное требование. И у меня еще есть какое-то ощущение, что я где-то что-то упускаю, правда не могу пока что понять, где и что. Особенно мне не понравилось, как они отреагировали, когда Виктор Сергеевич спросил про Китай. Вы видели? Они сразу смутились, этот Слуцкер начал мяться, как школьник, который не выучил домашнее задание. «С Китаем сложности… особенности политической культуры…» — передразнил Президент. — Это было самое слабое место. Они явно не хотели развивать эту тему, или просто не подготовились. А когда их прижали, то быстро свернули разговор. А я не верю, что встречи такого уровня могут быть хоть в чём-то неподготовленными.

Президент отошёл от стола и сделал несколько шагов по комнате.

— Если они действительно построили «настоящий коммунизм», то почему не пошли сначала к Пекину? Почему не к самой большой коммунистической стране на планете? Почему выбрали нас — страну, которую они сами в приватных разговорах просто обязаны называть ревизионистами, оппортунистами и предателями дела коммунизма.