Она помолчала, постукивая пальцами по краю крыши.

— Завтра я могу свести тебя с одним человеком. Он… странный, но знает, с кем говорить. Только имей в виду: если тебя возьмут за жопу, я ничего не знаю. Я просто старый друг, которая встретила тебя по пьяни. Хотя… хотела бы я посмотреть, кто осмелится взять за жопу орденского возвышенного…

Мендоса кивнул.

— Да уж поверь, найдутся, Камилла.

Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой.

— Сто лет не слышала этого имени. Официально меня теперь зовут совсем иначе. Да хотя какая разница… ещё есть один русский, которого никто не любят упоминать вслух, тоже как-то всплывал в таких разговорах. El ruso Morozoff. Кто он, что он – я не в курсе, да и не хочу быть в курсе. Но говорят, он имеет отношение к очень высоким кругам в Екатеринбурге, но это всё, что я знаю. И лучше бы тебе не произносить это имя громко.

Камилла посмотрела на Мендосу долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты точно понимаешь, во что ввязываешься?

Мендоса ответил не сразу. Он смотрел вниз, на мерцающий город, в котором когда-то родился и много раз чуть не умер.

— Я уже по шею в этом дерьме, — сказал он. — Теперь хочу понять, хотя бы чьё оно.

— Хоть это ты понимаешь. Ты что, и вправду тогда думал, что если надеть белую сутану и начать молиться перед миссиями, то что-то изменится?

[1] Вы уверены, шеф?

[2] Не гони, чувак! (исп. Сленг.)

[3] Непереводимая игра слов (исп)

[4] Яйца (исп)

[5] Но это ещё ничего, по сравнению с другими делами (исп)

[6] Непереводимая игра слов (исп)

[7] Непереводимая игра слов (исп)

Интерлюдия IV.

Год после Контакта. Ватикан, Апостольский дворец.

В зале царил полумрак. Только тяжёлые бронзовые канделябры и несколько древних масляных ламп разгоняли тьму. Высокие своды, покрытые фресками XIII века, уходили вверх, где терялись в темноте. За длинным столом из чёрного дуба сидели высшие иерархи Церкви. Во главе стола, в простом белом кресле, сидел Папа Пий XIV. Он выглядел так, будто уже перешагнул порог смерти – кожа была похожа на старый пергамент, руки дрожали, но глаза оставались живыми, острыми, как у старого ястреба.

Справа от него сидел кардинал Антонио Лопес, префект Конгрегации Доктрины Веры. Его голос был сухим и резким, он заканчивал доклад:

— …русские называют это «аугментацией». Мы наблюдали несколько случаев в полевых условиях, смотрели записи. Один боец играючи уничтожил взвод колумбийского спецназа. Они там, конечно, не «морские котики», но русский прошёл сквозь них как сквозь туман – смазанные движения и… семнадцать тел. Десять секунд. Да я думаю, что и «морские котики» не сильно бы его задержали.

По залу прошёл тихий, испуганный ропот. Лопес продолжал, повышая голос:

— Они бегают со скоростью гепарда. Регенерируют легкие ранения. Видят в темноте. Их броня выдерживает прямое попадание из мелкокалиберного пистолета. Это уже не люди. Это оружие. И Церковь стоит перед лицом новой, небывалой угрозы.

В зале повисла тяжёлая тишина. Несколько кардиналов перекрестились. Один из старых прелатов тихо прошептал: «Господи, помилуй…»

Только кардинал Джузеппе Конти, глава Папской Жандармерии, сидел спокойно, слегка откинувшись в кресле.

Папа Пий XIV медленно поднял дрожащую руку. Голос его был слабым, но всё ещё властным:

— Это… это мерзость. Человек, созданный по образу и подобию Божьему, превращается в машину для убийства. Мы не можем допустить, чтобы такое кощунство распространялось. Церковь должна…

— Ваше Святейшество, — мягко, но уверенно перебил Конти.

Все взгляды обратились к нему. Конти встал. Высокий, сухопарый, с лицом профессионального солдата, он говорил спокойно и уверенно:

— Я вижу в этом не только угрозу, но и возможность. Эти «аугментации» действительно делают человека сильнее. Но есть одно важное обстоятельство, о котором кардинал Лопес скромно умолчал.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— По данным разведки, аугментированные не могут проходить процедуру омоложения. Капсулы воспринимают их импланты как враждебные элементы и разрушают организм. То есть те, кто пройдёт такую аугментацию, обрекают себя на обычную человеческую жизнь. Без ложного бессмертия. Без соблазна вечной молодости, которым сейчас искушает нас Враг.

В зале снова стало тихо. Конти повернулся к Папе и слегка поклонился:

— Ваше Святейшество, представьте себе отряды воинов, которые физически сильнее любого обычного человека, но при этом остаются смертными. Они не будут бояться смерти, потому что знают — есть жизнь вечная. В лоне Церкви. Они будут сражаться с настоящей верой в сердце. Именно такие солдаты и нужны Жандармерии. Именно такие солдаты нужны Церкви в грядущей войне.

Кардинал Лопес резко выпрямился в кресле. Его лицо, обычно строгое и бесстрастное, теперь выражало неприкрытое раздражение.

— Кардинал Конти, — произнёс он резко, почти обвиняюще, — как вы планируете контролировать этих… сверхсолдат? Вы предлагаете создать армию существ, которые сильнее обычных людей в несколько раз, быстрее, живучее. Существ, чья плоть и кровь уже частично заменена машинами. Как вы собираетесь удержать их в повиновении, когда они однажды решат, что больше не нуждаются в Церкви? Или в вас? Или в Папе?

— Брат во Христе – смиренно, но с лёгкой, почти незаметной издёвкой начал Конти – Жандармерия за прошедшие десятилетия очень часто имела дело с… не слишком добрыми христианами в своих рядах. По долгу службы Господу нашему – он благочестиво перекрестился – мне приходится работать с такой мразью, которую в обычной ситуации я с огромным удовольствием отправил бы на ваши костры, кардинал. Так вот. Мы умеем контролировать своих воинов. Молитвой и убеждением… а ещё достижениями современной фармакологии. Таблеткой и добрым словом можно добиться значительно больше, чем просто добрым словом.

Он сделал паузу, и ирония стала совсем уже неприкрытой.

— Я, право, удивлён, что это является для вас тайной. Может быть, возможности Конгрегации Доктрины Веры в оперативном добывании слегка преувеличены злой молвой?

Кардинал Лопес сжал зубы то такой степени, что соседи расслышали хруст эмали – но ничего не сказал, Конти уел его чисто. Старый Папа долго смотрел на Конти. Его дрожащие пальцы сжимали подлокотник кресла.

Наконец он медленно, с видимым усилием кивнул.

— Да будет так, — припечатал Пий XIV. — Если Господь дал нам это оружие… мы примем его. Но только для защиты веры. Только для борьбы с Антихристом.

Конти склонил голову. В его глазах мелькнула едва заметная искра удовлетворения.

— Тогда, Ваше Святейшество, братья, я предлагаю собраться ближе к Рождеству, Жандармерия предоставит своё видение решения этой проблемы, и, заодно, мы хотели бы провести пересмотр финансирования на следующий период, в связи с открывшимися… обстоятельствами.

* * *

Джаяпура, провинция Папуа. Региональный офис «Моста Надежды». Пять лет после Контакта.

Сати стояла у окна и смотрела, как за стеклом медленно идёт тропический дождь. Ей было четырнадцать. Высокая, стройная, с длинными чёрными волосами, которые она теперь заплетала в простую косу. Лицо уже потеряло детскую округлость, скулы заострились, большие тёмные глаза стали ещё выразительнее. Она была красива тёмной, диковатой красотой, характерной для детей из смешанных браков, столь частых здесь, в западном Папуа. В комнате пахло кофе и свежей бумагой. За столом сидела госпожа Мария Акоэнтес— координатор программ по Папуа, женщина лет сорока пяти с усталым лицом.

— Ты сильно изменилась за эти годы, Сати, — сказала она. — Из худенькой девочки… выросла настоящая молодая красавица. Зачем ты попросила о встрече?

Сати повернулась от окна. В её глазах не было детской робости, но осталась та же грусть.

— Я хочу помогать, — сказала она. — Таким, как я была. Маленьким. Голодным. Которым некуда идти. Я не хочу, чтобы они умирали в хижинах, как мой братик.