Он проследовал к своему креслу, всё ещё улыбаясь, но улыбка постепенно угасла, уступая место прежней стальной серьезности:

— Остаётесь, потому что я так решил. Гражданство вам нужно по той же самой причине. Подробностей я вам пока рассказывать не буду, некоторые вещи лучше узнавать постепенно, когда придёт время. Но могу сказать одно — Илай посмотрел сначала на внучку, потом на Дэна, взгляд его стал глубоким и значительным — новый мир грядёт, дети, и он будет прекрасным и удивительным. Причём удивительным значительно чаще, чем прекрасным. Таким, каким никто его ещё не видел. А вы оба — мост надежды для всей нашей семьи. Мост, который мы перебросим между Санта-Кларой и Новосибирском — между старым миром и тем, что сейчас рождается.

Он сделал короткую паузу, давая осознать свои слова.

— Поэтому живите в России. Работайте. Растите. Женитесь, наконец, родите мне правнуков. И не думайте о возвращении. Ваше место отныне именно здесь.

Интерлюдия IX. Vox in deserto.

Интерлюдия X. Vox in deserto.

Ватикан, Апостольский дворец. Подземный кабинет под Капеллой Паолина. До Контакта 18 дней.

Воздух в маленькой келье, вырубленной ещё при великом Григории в толще туфа и известняка, был тяжёл, словно в склепе. Он весь пропитался запахом старого воска, ладана, истлевшей бумаги и особенной, почти осязаемой пылью веков, которая оседала в местах, где власть Церкви исчислялась не годами, а тысячелетиями. Единственное, что напоминало присутствующим, что там, наверху, идёт третье десятилетие XXI века, были два модных светодиодных светильника, стоявших, впрочем, на массивном дубовом столе, чьи ножки были выточены ещё когда Колумб не ступал на берега Нового Света. Светодиоды слегка мерцали, словно даже современные технологии боялись того, о чём говорили люди в этой комнате, и пытались приглушить собственное сияние.

За столом сидел Его Святейшество Папа Пий XIV — худой, почти прозрачный в своей белой сутане старик, чьё лицо, изборождённое морщинами, напоминало древний пергамент. Глаза его, обычно исполненные тихой, почти отстранённой доброты, которая так умиляла паломников на площади Святого Петра, сейчас горели сухим, лихорадочным огнём, как у человека, внезапно увидевшего, что основание храма, на котором он стоит, треснуло до самого фундамента.

По правую руку от него, неподвижно, словно изваяние, застыл префект Дикастерии Доктрины Веры, кардинал Антонио Лопес — высокий, худощавый испанец с лицом, словно отлитым из гранита. В коридорах Ватикана его называли не иначе как «наследником Торквемады», хотя Officium Sanctum[7] уже давно носила другое, более мягкое именование. Он не шевелился, только глаза, тёмные и бездонные, следили за каждым движением архиепископа с тем холодным, почти хирургическим вниманием, таким же, как и у его предшественников, заставлявшим еретиков сознаваться ещё до того, как их приводили в камеру.

Чуть дальше, у края стола, сидел кардинал Эдуардо де ла Торре, глава Прелатуры Святого Креста[8] — человек, чья сеть агентов и информаторов опутывала весь мир тоньше и прочнее любой паутины агентов Моссад или ЦРУ. Он был невысок, плотен, с лицом, на котором оставили следы не столько года, сколько размышления; пальцы его спокойно лежали на столе, но в них чувствовалась та же паучья готовность, с какой он вот уже тридцать лет собирал и передавал в Рим сведения, которые никогда не попадали в официальные отчёты.

Рядом с ним, вполоборота к светильникам, расположился кардинал Паоло Конти — префект Папской Жандармерии, человек, отвечавший за те стороны церковной жизни, о которых даже в курии предпочитали говорить шёпотом. Высокий, с болезненно худыми чертами лица, он выглядел так, будто всю жизнь провёл в молитве, посте и покаянии, а не занимался прямо противоположными деяниями.

Напротив всех, в жёстком кресле с высокой спинкой, обитой потемневшей от времени кожей, сидел Патрик О’Десси , архиепископ Бостонский. Только что прилетевший из Техаса под видом простого паломника, он всё ещё был в гражданском костюме — тёмно-сером, чуть помятом, пропахшем техасской пылью, сигарами и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом даже не страха — но абсолютного ужаса, который не выветрился даже после долгого перелёта. Руки его, лежавшие на коленях, до сих пор дрожали.

Папа медленно поднял взгляд. Голос его, обычно мягкий и напевный, теперь звучал страшно, как шелест вынимаемого из ножен клинка.

— Повтори ещё раз, сын мой, — произнёс он, и в этих словах не было ни просьбы, ни приказа, а лишь необходимость услышать всё заново, словно каждое повторение могло сделать случившееся менее реальным. — Медленно. Каждое слово. Каждую деталь. Я хочу видеть это своими глазами, хотя бы через твои.

О’Десси сглотнул. Горло его пересохло так, будто он только что вышел из пустыни.

— Они появились из ниоткуда, Ваше Святейшество. Наверное, это можно назвать кораблём. Или челноком. Неизвестное нам транспортное средство, размером с небольшую яхту. Оно было чёрным, поглощающим свет, без единого опознавательного знака, без огня, без следа в небе. Просто воздух над ранчо Лафайетт задрожал, как вода в блюдце, и он был уже там. Потом… нас пригласили внутрь, и мы полетели. Прямо на орбиту Юпитера. За полчаса. Я сам стоял рядом с сенатором, я трогал тот скафандр. Вы знаете, Ваше Святейшество, я не чураюсь технологий. Тот скафандр, который они дали нам, — он был тонок, словно шёлк, но держал вакуум не хуже обычной неуклюжей поделки наших инженеров из NASA. Я видел Большое Красное Пятно. Я видел Юпитер своими собственными глазами, Ваше Святейшество, как вас сейчас. А русские, Цветков и этот Кравцов, стояли рядом и говорили, что всё уже решено. Ядерное оружие всего мира нейтрализовано. Электронику они готовы вырубить одним щелчком. Россия отныне — протектор человечества. А пришельцы называют себя Союзом Советских Коммунистических Республик. Самое главное — они предлагают тем, кто склонит шею перед русскими, вечную жизнь и вечную молодость. Здесь. На земле, во плоти, без Суда и покаяния. Только лояльность им и ничего более.

Кардинал Лопес чуть приподнял бровь, но в этом едва заметном движении было всё: и вековая память Святейшей Инквизиции, и расчёт, и понимание, что мир, который они знали, только что треснул по швам. Кардинал де ла Торре медленно кивнул, не отрывая глаз от стола, словно уже прикидывал, какие из его старых контактов в Вашингтоне и Москве могут пригодиться в первые же часы. Кардинал Конти, напротив, остался совершенно неподвижным, только пальцы его чуть крепче сжали подлокотник кресла. Папа медленно откинулся на спинку кресла. Руки его, лежавшие на столе, сжались в кулаки так, что костяшки побелели, а на пергаментной коже проступили синие вены. Долгое время он молчал.

— Вечная жизнь, — прошептал наконец Папа, и в голосе его было столько бессильной горечи, сколько в голосе наместников святого Петра не слышалось со времён Авиньонского пленения. — Они обещают людям вечную жизнь здесь. На этой грешной, пропитанной кровью и грехами земле. Без покаяния. Без Страшного Суда. Без Церкви.

Он резко встал. Стул с грохотом отлетел назад и ударился о стену. Сутана взметнулась за ним, как крылья ангела.

— Бессмертие без Бога! — голос его гремел, эхом разносясь под низкими сводами. — Они хотят отнять у нас саму суть спасения! Если человек поверит, что может жить вечно здесь, во плоти, зачем ему будет нужна Церковь? Зачем ему будет нужен Господь? Зачем ему будет нужно Спасение? Они рушат не государства — они рушат саму надежду на спасение души! Они превращают Евангелие в сборник старых сказок, а Страшный Суд — в… нечто вообще ненужное! И, конечно же, люди побегут к ним толпами. Потому что плоть слаба!

Папа прошёлся по комнате, шаги его гулко отдавались в тишине. Он остановился у небольшой ниши, где в серебряном ковчежце хранилась частица Истинного Креста, и долго смотрел на неё, словно ища в древнем дереве ответ, которого не было.