— Работай, — сказал он.

Глава 11-2. Божий суд.

Апостольский дворец, Зал Константина. Закрытое совещание конклава.

В огромном зале, где обычно на выборах Папы собирались все кардиналы мира – не более ста двадцати человек, согласно правилу, установленному Павлом VI в 1975 году, теперь было всего лишь сорок три человека – те, кому Папой было позволено знать, куда пойдет Церковь дальше. Свет падал сверху, через высокие окна с частым переплётом, и ложился на мраморный пол длинными холодными полосами. Воздух был тяжёлым от ладана и напряжения. Ни один голос не поднимался выше шёпота. Даже шорох сутан звучал здесь как предвестие бури.

Две фракции держались обособленно, словно два враждебных лагеря на поле, где вот-вот начнётся битва. С правой стороны, ближе к окнам, стояла группа кардинала Конти. Среди них всегда военных было больше, чем богословов, но сегодня кардинал предпочёл пригласить только боевых братьев Жандармерии – тех, кто понюхал пороху в настоящих операциях.

С левой стороны, ближе к фреске «Победа Константина», собралась фракция кардинала Лопеса - префекта Конгрегации Доктрины Веры. Здесь было гораздо больше огня в глазах и уверенности в голосах. Они почти не скрывали своего торжества. Лопес ходил между ними неторопливо, с лёгкой, почти царственной улыбкой, которую не мог скрыть даже строгий этикет. Каждый раз, когда его взгляд скользил в сторону Конти, в нём вспыхивало презрительное превосходство. Он не говорил громко — ему это было не нужно. Достаточно было одного взгляда.

— Слышали? — шептал один из молодых кардиналов Лопесу, кивая в сторону группы Конти. — Говорят, их «ветеран» на миссии в Рио едва унёс ноги от какого-то русского «офицера». А наш Палач…

Лопес поднял руку, останавливая его, но улыбка стала ещё шире.

— Не здесь, братья. Не сейчас — произнёс он ласково. — Пусть они ещё немного понаслаждаются своим неведением.

Рядом с Лопесом стоял кардинал Риккарди, префект Апостольской палаты, казначей Святого Престола. Он был одним из немногих, кто мог свободно переходить из одной фракции в другую. Сейчас он стоял, слегка наклонившись к Лопесу, и что-то тихо говорил ему на ухо. Лопес кивал, не сводя глаз с Конти. Риккарди улыбался — тонко, по-деловому, он уже подсчитал, сколько именно миллионов евро перетечёт в нужные карманы после сегодняшнего дня. Конти заметил этот взгляд. Он не отвернулся. Просто стоял и смотрел на Лопеса с холодным, почти клиническим спокойствием. Между ними, через весь зал, протянулась невидимая, но очень ощутимая линия фронта.

Шёпотки не утихали.

— …говорят, Палач уничтожил целую штурмовую группу русских…

— …и вернулся с головой одного из их «ветеранов»…

— …Лопес сегодня выглядит так, будто решение уже принято…

— …а Конти молчит. Дело плохо… Что будет с бюджетом на следующий год…

Вдруг все разговоры стихли. Двери в дальнем конце зала открылись. Вошёл Папа Урбан IX, избранный всего полгода назад. Высокий, крепкий для своих шестидесяти двух лет, с лицом, на котором не стёрлись следы жёсткой воли. Он не был миротворцем. Он был воином. Ватикан решил, что воинствующий Папа больше подходит для современных вызовов. Кардиналы склонились в глубоком поклоне. Урбан IX прошёл к своему креслу во главе стола медленно и твёрдо. Когда он сел, в зале повисла абсолютная тишина. Папа обвёл взглядом присутствующих. Его глаза остановились сначала на Конти, потом на Лопесе, но ни одному из них он не кивнул. Наконец он заговорил:

— Братья. Мы собрались здесь не для того, чтобы спорить о том, кто прав, а кто виноват в прошлых неудачах. Мы собрались, чтобы решить, как мы будем сражаться дальше.

Зал Константина замер в ожидании. Свет, падающий сквозь высокие окна, ложился на мраморный пол длинными золотистыми лезвиями, словно сам Господь проводил черту между двумя лагерями. Кардинал Лопес вышел в центр. Высокий, худой, с лицом аскета и горящими тёмными глазами. Он не спешил, наслаждаясь моментом. Когда тишина стала почти невыносимой, он заговорил — спокойно, с бархатной властностью, которая всегда отличала лучших проповедников Инквизиции.

— Ваше Святейшество… досточтимые братья, — начал он, слегка склонив голову в сторону Папы. — Никто здесь не сомневается в искренности и верности наших братьев из Жандармерии и Ордена Святого Михаила. Они — добрые сыны Церкви. Они проливают кровь. Они не щадят себя. И за это им честь и низкий поклон.

Лопес сделал паузу. Его взгляд медленно переместился на кардинала Конти. В этом взгляде не было открытой враждебности — только снисходительное сожаление.

— Однако… — продолжил он мягко, почти печально, — мы не можем закрывать глаза на очевидное. Эффективность боевых операций Жандармерии и Ордена сильно преувеличена молвой и… энтузиазмом отдельных братьев. Русские «учителя» и «ветераны» по-прежнему остаются для нас почти непреодолимой силой и недостижимым идеалом. Мы теряем людей. Мы теряем инициативу. И, что важнее всего, мы теряем веру в то, что можем победить.

По правой стороне зала — среди людей Конти — прокатился тихий, возмущённый ропот. Конти сам не шелохнулся, только глаза его стали похожи на два куска льда.

Папа поднял руку, призывая к тишине и кивнул Лопесу, позволяя продолжать.

— Но Конгрегация, как и всегда в трудные времена, не пришла с пустыми руками. Мы готовы предложить Церкви новый разящий клинок. Клинок, который не просто сравняется с русскими «учителями»… но превзойдёт их.

Папа Урбан IX, сидевший во главе стола в белоснежной сутане, слегка подался вперёд. Его лицо осталось неподвижным, но в глазах вспыхнул живой интерес.

— Говорите яснее, сын мой, — произнёс он властным голосом. — Добрые люди уже донесли до Нас вести о некоем новом оружии Конгрегации. Мы слушаем.

Лопес поклонился — глубоко, почтительно.

— Тогда, Ваше Святейшество, позвольте представить Вам то, что мы смиренно называем Палачом.

Он повернулся к высоким дверям и сделал короткий жест рукой.

— Вводите.

Двери медленно раскрылись.

В зал вошёл человек. Почти человек. Он был невысок, худощав, но двигался с нечеловеческой, механической грацией, от которой по коже пробегал мороз. Верхняя часть черепа была покрыта матово-серыми титановыми пластинами, идеально подогнанными друг к другу. Глаза были полностью искусственными, с тонкими пульсирующими голубыми кольцами вокруг вертикальных зрачков. По тыльной стороне кистей и предплечий блестели видимые стальные актуаторы, изящные и в то же время пугающе функциональные.

Он остановился в центре зала, прямо под падающим сверху лучом света, и медленно, с достоинством склонил голову перед Папой. По залу побежали шёпотки.

Лопес подошёл ближе и почти ласково положил руку ему на плечо.

— Позвольте представить, ваше Святейшество. Полковник Родриго Ансальди, Палач Инквизиции. Лучшее детище нашего нового направления. Создан, чтобы сражаться с тем, с чем не могут справиться даже лучшие бойцы Ордена.

В зале повисла тишина. Даже Конти, обычно сохранявший ледяное спокойствие, на мгновение потерял контроль над лицом, иронично осклабившись. Тон его улыбки прошёл мимо внимания кардинала Лопеса.

Папа Урбан IX долго, очень долго смотрел на киборга. Потом медленно поднялся.

— Подойди ближе, сын мой, — произнёс он.

Полковник Ансальди сделал несколько шагов и остановился в трёх метрах от понтифика. Лазурные кольца вокруг его глаз едва заметно пульсировали. Папа смотрел на него так, словно пытался увидеть душу за механической оболочкой.

— Ты понимаешь, кто ты? — спросил он тихо.

— Я — меч Церкви, — ответил полковник ровным, чуть лязгающим голосом и застыл недвижимым, совершенным изваянием.

Урбан IX долго молчал. Потом едва заметно кивнул.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Очень хорошо.

Лопес повернулся к неподвижной фигуре Ансальди.

— Полковник за короткое время провёл три боевых выхода — и все три завершились полным успехом. Ни одной потери с нашей стороны. В каждом случае он превосходил русских «ветеранов», а в последней операции уже приблизился по боевой эффективности к уровню «учителя».